Inseparabiles

Во времена свт. Амвросия видеокамер не было, так что послушать прижизненное исполнение его гимнов, увы, не дано. На просторах интернета, конечно, много разных роликов с современными певцами. Но, честно говоря, ассоциаций с IV в. при прослушивании особо не возникает. Наконец, нашел одно исполнение, которое, по моему субъективному впечатлению, очень хорошо передает настроение автора. Тут удобно еще, что можно следить по тексту.

Единственное отличие по тексту - опущена первая строфа "Intende, Qui regis Israel", но зато добавлено конечное славословие:

Sit Christe, rex piissime
tibi Patrique gloria
cum Spirito Paraclito
in sempiterna saecula.

Amen.

(Тебе, Христе, благочестивейший Царю, да будет слава со Отцем и Духом Утешителем, во веки веков. Аминь).

Сегодня день памяти великого западного святого, почитаемого на Востоке – свт. Амвросия Медиоланского. Знаком он православному человеку, прежде всего, благодаря гимну «Тебе Бога хвалим», который традиционно приписывается ему в молитвословах. В настоящее время исследователи творчества свт. Амвросия оспаривают принадлежность святителю конкретно этого текста, но совершенно бесспорно, что святитель действительно составлял некоторые богослужебные гимны и воспевал их вместе с народом. В частности, один такой, безусловно подлинный гимн «Veni Redemptor gentium»,Медиоланский епископ, по свидетельству папы Келестина, воспевал вместе с молящимися на Рождество Христово (в восточной богослужебной практике данное песнопение никоим образом не употребляется).

Замечательный поэтический перевод этого гимна в свое время выполнила Татьяна Львовна Александрова, мне же показалось интересным попробовать сделать дословный церковнославянский перевод. Конечно, для официального использования этого текста потребовалось бы особое благословение, но, думаю, не будет никакого греха келейно прочитать этот перевод, тем самым одновременно почтив память свт. Амвросия и настроившись на рождественский лад.

Внемли, о Царю Израилев, Седяй на херувимех, явися пред Еферемом, воздвигни силу Твою и прииди. Прииди, Искупителю язык, яви еже от Девы Рождество. Да дивится убо всякий век, таковое бо подобает рождение Богови. Не из семени мужескаго, но вдохновением таинственным Слово Божие плоть бысть, и чрева плод прозябе. Утроба исполняется девича, аще и заклепи студа затворени суть, знамения добродетелей плещут, пребывает во храме Бог. Да изыдет убо из чертога своего, целомудреннаго дому царственнаго, во двою естеству безбоязнен Исполин тещи путь. Снисхождение Его от Отца, и восхождние Его ко Отцу: сниде бо в преисподняя, востече ко престолу Божию. Иже Отцу вечному равен Сый, победою плоти облецыся, немощная плоти нашея утверждая силою вечною! Се, уже ясли озаряются Твоя, нощь же новаго света вдохновение приемлет. Сего убо нощь да не погубит, верою же вечною да просветится!

В «Моралиях» свт. Григория Великого, встречается, на первый взгляд, очень странная отсылка к библейскому повествованию об Иосифе:

«Иосиф… бежал, бросив одежду. Ибо, пока его мать постыдным образом жаждала воспользоваться им для прелюбодеяния, он, сбросив одежду, бежал вон».

(Григорий Великий (Двоеслов), свт. Моралии на Иова 2.36, 59 // ПСТСО. М., 2024. Т. 12. С. 134).

Думаю, всякий, знакомый с Ветхим Заветом хотя бы на уровне воскресной школы, вспомнит, что Иосифа пыталась соблазнить не мать, а жена египетского начальника, домоправителем которого был Иосиф. Неужели святитель допустил столь грубую ошибку?

Как кажется, свт. Григорий в данном случае в данном случае дает хоть и несколько смелую, но в рамках определенной логики оправданную интерпретацию. Будучи человеком хоть и поздней, но все же античности, он применительно воспроизводит к библейскому рассказу представление о familia Romana – Римской семье, в которую входили не только родственники в биологическом смысле, но и рабы. И если египетский начальник – это своего рода отец семейства, paterfamilias, то и его жена – как бы вторая мать для Иосифа. И потому для египтянки сожительство с Иосифом было бы двойным грехом – не только изменой мужу, но и своего рода инцестом.

На канале все больше и больше не знакомых мне лично подписчиков, так что, пожалуй, не лишним будет представиться, коль скоро канал авторский, а не коллективный.

До 6 апреля 2023 г. Ваш покорный слуга был полным тезкой «вечного студента» из «Вишневого сада» – Трофимовым Петром Сергеевичем, а затем в постриге получил имя «Григорий» в честь свт. Григория Богослова (этим же именем именуюсь теперь и по паспорту). Но область научных интересов лежит, в первую очередь, в сфере изучения древних латинских отцов, и, в частности, свт. Григория – Двоеслова, Римского, о котором сейчас пишу кандидатскую. Живу и служу в Андреевском монастыре, преподаю в МДА и ПСТГУ.

Несколько слов и о названии канала. Inseparabiles, думаю, можно перевести двояко. Прежде всего, «неотделенные», потому что речь здесь идет о латинских отцах первого тысячелетия, живших до отпадения Римской Церкви от православия. Но, думаю, можно перевести и как «неотделимые», потому что наследие древних, дораскольных западных отцов должно быть дорого православному человеку, неотделимо от его веры, традиции, церковной жизни.

И именно поэтому, коль скоро канал все же не обо мне самом, а о латинских отцах, то для желающих что-то услышать про меня и мои размышления не о науке, оставляю ссылку на интервью, а здесь продолжим вслушиваться в мудрость древних авторов.

Несколько постов для знакомства:

«Люби Бога и делай что хочешь?» Развенчивание популярного мифа

Прп. Серафим Саровский цитирует свт. Амвросия Медиоланского

Критика самоубийства при помощи цитаты из Вергилия

Блаженный Августин об имущественных правах женщины

Блаженный Августин о неблагодарности за дарование победы

Ранние латинские апологеты об абортах

Блаженный Иероним о Будде

Сегодня в Православной Церкви память сщмч. Сатурнина Тулузского. В нашей традиции он не очень известен, хотя почитание его на древнем латинском Западе было очень велико. В частности, раннесредневековый церковный историк свт. Григорий Турский доносит вот такую захватывающую историю о заступничестве ап. Андрея Первозванного и сщмч. Сатурнина во время варварского нашествия:

«Когда франкское войско после гибели короля Хлодомера стало разорять Бургундию, то дошло и до места, где в церкви находились частицы мощей вышеупомянутого апостола [Андрея – и. Г.] и мученика Сатурнина. Базилика была зажжена ими, и бедняки и старики, которых пощадили варвары, плакали и кричали в то время, как уже стали рушиться громадные своды: «Горе нам, лишающимся ныне защиты таких святынь! Если они будут уничтожены, то на больше не на что надеяться в этой жизни». Когда они так плакали, то по воле Божией пришел туда один человек из Тура. Сострадая их воплям, он, уповая на чудо мучеников, с немалой верой, прикрывшись щитом, вошел в самую середину пламени и, взяв из алтаря святые мощи, вынес их наружу, не тронутый огнем, однако тотчас был удержан, так что не смог сделать далее ни шагу. Тогда, поняв, что он недостоин нести их, он выкупил у разбойников одну молодую непорочную девушку, повесил ларец ей на шею и так беспрепятственно отнес их в свое отечество».

(Gregorius Turonensis. De Gloria Confessorum 31 // PL. 71. Col. 731–732).

А завтра, кстати, память ап. Андрея Первозванного.

Надо, впрочем, сказать, всей причудливости некоторых католических сюжетов сам по себе брачный образ применительно к деве-подвижнице ничего крамольного не заключает: у древних отцов как Запада, так и Востока можно встретить аскетическое толкование Песни песней, идею обручения между Богом и девственной душой-невестой. Более того: именно в латинских житиях великомученицы Екатерины исследователи усматривают отсылки к сочинениям свт. Амвросия Медиоланского «О девах» и«О девстве». И в прошлом году на конференции по латинской патристике в МДА прозвучал замечательный доклад Наталии Александровны Ганиной (МГУ) «Развитие мотивов жития святой великомученицы Екатерины в свете наследия свт. Амвросия Медиоланского», который можно послушать в записи (на 54-й минуте).

Сегодня в Православный Церкви день памяти вмц. Екатерины Александрийской. Эта древняя святая очень широко почиталась у латинских христиан еще до Великого раскола, а впоследствии в западноевропейской культуре получил очень широкое распространение сюжет о мистическом обручении вмц. Екатерины Младенцу-Христу. Этот же образ имеется в житии уже собственно католической святой – Екатерины Сиенской (у А. Бергонье есть даже изображение «одновременного обручения» Христа с Екатериной Александрийской и Екатериной Сиенской).

С праздником Введения во храм Пресвятой Богородицы!
На древнем дораскольном Западе этот праздник не отмечался, однако один из подлинных текстов свт. Амвросия Медиоланского очень созвучен песнопениям сегодняшней службы. Это трактат «О наставлении девы и о приснодевстве Святой Марии» (De institutione uirginis et sanctae Mariae uirginitate perpetua). Это сочинение было посвящено девственнице Амвросии, дочери некоего жителя Медиолана по имени Евсевий, а также являлось своего рода ответом на ересь Боноза Сардийского, отрицавшего приснодевство. В этом трактате девственница Амвросия (как и Дева Мария в песнопениях сегодняшнего праздника) сравнивается с ветхозаветной жертвой, говорится об особом затворническом образе жизни девы (вспомним аскетическое толкование «запертого сада»!), и, наконец, Сама Богоматерь приводится в качестве образца для подвижницы:

«…прекрасна Мария, представившая образ священного девства и поднявшая ко Христу святое знамя непорочной чистоты».

«Egregia igitur Maria, quae signum sacrae uirginitatis extulit et intemeratae integritatis pium Christo uexillum leuauit».

Амвросий Медиоланский, свт. О наставлении девы и о приснодевстве Святой Марии 5, 35 // Святитель Амвросий Медиоланский. Собрание творений на латинском и русском языках. М.: ПСТГУ, 2012. Т. 2. С. 400–401.

Лактанций – христианский ответ анонимному студенту

Очередные параллели с русской литературой возникли у меня против прочтения Лактанция. Одна из важных идей у этого апологета – доказать, что мудрость и справедливость друг другу не противоречат. В частности, Лактанций критикует философа-скептика Карнеада,

«…который в ходе спора доказывал, что нет никакого естественного права [nullum jus naturale] и все животные защищают свою выгоду, руководствуясь только природой, и потому справедливость, если суть ее в том, чтобы заботиться о пользе других, пренебрегая собственной, следует именовать глупостью». [1]

Какие же примеры приводит критикуемый Лактанцием Карнеад?

«…что если жизнь его окажется в опасности, так что придется либо погибнуть самому, либо убить другого, как тогда он поступит? Может случиться так, что во время кораблекрушения кто-нибудь более слабый, чем он, ухватится за доску, или, убегая после поражения в битве, увидит кого-то из раненых сидящим на коне. Неужели не отнимет он в первом случае доску и коня во втором, чтобы получить возможность спастись самому?». [2]

Не правда, ли соблазнительная логика – отнять коня или доску у раненого, который, скорее всего, все равно, обречен? И как тут не вспомнить хрестоматийные слова (сказанные, впрочем, не Родион-Романычем, а неким студентом, чью речь Раскольников услышал в кабаке): «Убей ее и возьми ее деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь – тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен – да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки?» [3]

Справедливости ради надо, впрочем, отметить, что Карнеад, в отличие от анонимного петербургского студента, отмечает, что убивать старушку обрекать на смерть раненого – все-таки несправедливо, однако однозначно свидетельствует: это неразумно. Так что мудрость по определению жестока и цинична, а справедливость – полностью неразумна и самоубийственна. Казалось бы, тоже вполне логичная, но бесчеловечная «арифметика».

Но Лактанций напоминает: суждения Карнеада имеют смысл только в рамках философии, отрицающей бессмертие души и посмертное воздаяние:

«В самом деле, если после смерти ничего нет, то, конечно, глупо поступает тот, кто спасает чужую душу, жертвуя своей, или тот, кто заботится о чужой прибыли больше, чем о собственной. Если смерть [тела] уничтожает и душу, то мы должны поступать так, чтобы [вся] жизнь наша была [как можно более] радостной и приятной. Но если после смерти нам будет дарована вечная и блаженная жизнь, то мудрый и справедливый человек должен пренебрегать этой телесной жизнью со всеми земными благами, потому что будет знать, какую он получит от Бога награду». [4]

[1] Lactantius. Epitome divinarum institutionum 51, 2 // SC. Vol. 335. P. 198–200.
[2] Ibid. 51, 5. P. 200. Лактанций близко к тексту воспроизводит рассуждение Карнеада, приводимое Цицероном в трактате «Государство»: Marcus Tullius Cicero. De re publica 3.20, 30. Lipsiae, 1889. P. 343.
[3] Достоевский Ф. М. Преступление и наказание (Часть 1, глава 6). М., 2008. С. 58.
[4] Lactantius. Op. cit. 52, 7. P. 202–204.

«Посему для нас Господь все это допустил (ἡνέσχετο, sustinuit), чтобы мы всем наученные были во всем предусмотрительны на счет будущего и пребывали во всякой любви к Богу, разумно наученные любить Его; ибо Бог явил Свое великодушие в деле падения (μακροθυμήσαντος ἐπὶ τῆς ἀποστασίας; praestante magnanimitatem in apostasia) человека, а человек был научен чрез это, как и пророк говорит: «тебя исправит отступление твое» (Иер.2:19); и Бог все предопределил для совершенства человека, для его назидания и открытия ему Своих распоряжений, дабы и благость явилась, и правда совершилась, и Церковь устроилась по образу Сына Его». [4]

А Лактанций, увы, при всем стремлении построить теодицею, «оправдать Бога» перед лицом зла, скорее оправдывает диавола. Как тут не вспомнить знаменитый монолог Воланда:

«– Но тебе придется примириться с этим, – возразил Воланд, и усмешка искривила его рот, – не успел ты появиться на крыше, как уже сразу отвесил нелепость, и я тебе скажу, в чем она – в твоих интонациях. Ты произнес свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп». [5]

[1] Hieronymus Stridonensis. Epistola 58, 10 // PL. T. 22. Col. 585.
[2] Lactantius. Epitome divinarum institutionum 24, 1–4 // SC. Vol. 335. P. 112.
[3] Irenaeus Lugdunensis. Adversus haereses 4.37, 7 // SC. Vol. 100.2. P. 940–941.
[4] Ibid. P. 942–943.
[5] Булгаков М. А. Мастер и Маргарита (Глава 29). М., 1989. C. 354.

«Теодицея» Лактанция… в духе Воланда

Вчера разбирал со студентами Лактанция. Пока готовился и читал сами сочинения великого апологета, подумал: какую же все-таки меткую характеристику дал ему блж. Иероним!

«Лактанций – в некотором роде льется цицероновским красноречием, и если бы он умел также подкреплять наше, как разрушал чужое!» [1]

Действительно, Лактанций – во многих отношениях яркий и убедительный критик язычества, но, увы, не смог предложить по многим проблемным пунктам православную альтернативу. И дело даже не в присущем многим доникейским авторам субордиционизме, бинитаризме и т.д. Дело в принципиально нехристианском, дуалистическим взгляде на мир. Очень показательно его рассуждение, происходящее из вполне благородных мотивов – стремления объяснить, почему благой Бог попускает диаволу творить зло:

«Но кто-нибудь спросит: «Для чего же тот истинный Бог попускает это? Не лучше ли было изгнать или уничтожить злых? Зачем Он изначально позволил существовать демониарху, который все портит и разрушает?» Я кратко отвечу, почему Бог захотел, чтобы было так.

Я спрашиваю, благом ли является добродетель или злом? Нельзя отрицать, что она благо: Если же добродетель является благом, то порок напротив, является злом. Если порок потому является злом, что нарушает добродетель, и добродетель является благом потому, что сокрушает пороки, то, значит, добродетель не может существовать без порока, и если ты уберешь пороки, исчезнет и ценность добродетели. Ибо не может быть никакой победы без врага. Выходит так, что не могло бы быть добра без зла. Это, рассуждая о Провидении, признает Хрисипп, муж острого ума; он опровергает мнения тех, кто считает, будто добро создано Богом, и отрицают это в отношении зла». [2]

Т.е., простыми словами, Лактанций полностью разделяет мнение стоиков, согласно которому добра без зла существовать не может. Страдания нужны, чтобы ценить блаженство, грех нужен для того, чтобы закалять и воспитывать добродетель… получается, и диавол нужен, чтобы Господь Бог был не безликим философским абсолютом, а заботливым Богом-Отцом, избавляющим своих чад от сетей диавола. Лактанций, конечно, так прямо не пишет, но этот вывод совершенно логично напрашивается не только из вышеприведенной цитаты, но и из ряда других мест.

Стоит ли говорить, что такая логика вступает в решительное противоречие не только с последующей никейской ортодоксией, но и с предшествующей антигностической полемикой? Да, на первый взгляд может показаться, что и сщмч. Ириней Лионский рассуждает в очень похожем ключе:

«Поскольку же от нас зависит больше любить Бога, то достигать того подвигом и Господь научил и Апостол преподал. Иначе наше доброе было бы неразумно, если бы не было плодом упражнения. И способность видеть не была бы для нас так вожделенна, если бы мы не знали, какое большое зло не видеть; и здоровье делается драгоценнее чрез испытание болезни, и свет чрез сравнение с мраком, и жизнь чрез сравнение с смертью. Так и Царство небесное драгоценнее для знающих земное. А чем оно для нас драгоценнее, тем больше его любим, и если больше его полюбим, то будем славнее пред Богом». [3]

Однако контекст рассуждений лионского полемиста совершенно другой: в том, что человек более ревностно стремится к добру, «отталкиваясь от противного», от отрицательного опыта, сщмч. Ириней видит не безусловную онтологическую необходимость, а как Лактанций, а скорее средство Божественной педагогики, промыслительное обращение ко благу изначальной трагедии – грехопадения:

Оригинал:
Arbor erat pirus in uicinia nostrae uineae pomis onusta nec forma nec sapore inlecebrosis. Ad hanc excutiendam atque asportandam nequissimi adulescentuli perreximus nocte intempesta, quousque ludum de pestilentiae more in areis produxeramus, et abstulimus inde onera ingentia non ad nostras epulas, sed uel proicienda porcis, etiamsi aliquid inde comedimus, dum tamen fieret a nobis quod eo liberet, quo non liceret.
Ecce cor meum, Deus, ecce cor meum, quod miseratus es in imo abyssi. Dicat tibi nunc ecce cor meum, quid ibi quaerebat, ut essem gratis malus et malitiae meae causa nulla esset nisi malitia. Foeda erat, et amaui eam; amaui perire, amaui defectum meum, non illud, ad quod deficiebam, sed defectum meum ipsum amaui, turpis anima et dissiliens a firmamento tuo in exterminium, non dedecore aliquid, sed dedecus appetens.

Игум. Агапит (Скворцов):
Грушевое древо стояло близ винограда нашего, плодами обремененное ‚ которые ни видом , ни вкусом своим прелестны не были. Сие отрясши, и унесши плоды мы, непотребнейшие юноши, вознамерилися в глухую полночь, до которой по пагубному обычаю тогда играли, и унести оных великое множество не для пищи себе, но дабы только побросать свиниям; хоти и сами из оных плодов несколько вкусили, однако от нас зависело употребить их туда, куда не позволялось.
Се сердце мое, Боже мой! се сердце мое, которое Ты помиловал во глубине бездны! Се да речет Тебе ныне сердце мое, чего оно там искало? или дабы я был добровольно зол? и злости моея не другая какая была причина, как только мерзостная злость. И я возлюбил ее, возлюбил недостаток свой; не тот, по которому я был недостаточен, но самый свой недостаток возлюбил. Мерзостна есть та душа, и низвергающаяся с тверди Твоея в бездну, которая не чрез безчестие чего либо, но самаго безчестия желает!

Д. А. Подгурский:
Неподалеку от нашего виноградника росла груша, вся покрытая плодами, вполне, впрочем, обычными и по виду, и по вкусу. Итак, мы, испорченные юнцы, отправились в глухую полночь (вот до какого часа продолжались наши уличные забавы!) отрясти ее и собрать свою добычу. Мы унесли оттуда большую ношу, но не для еды (мы готовы были выбросить все это свиньям), а ради совершения поступка, сладостного нам только потому, что он был запретен.
Так, Господи, сердце мое, над которым Ты сжалился, оказалось на краю бездны. Пусть теперь ответит оно Тебе, зачем стремилось оно ко злу безо всякой нужды и цели. Порочность моих поступков порождалась внутренней порчей; и я любил ее, любил свою погибель, свое падение и само дно любил я, падшая душа, низринутая из крепости Твоей; порок не был для меня средством, он был моей целью.

М. Е. Сергиенко:
По соседству с нашим виноградником стояла груша, отягощенная плодами, ничуть не соблазнительными ни по виду, ни по вкусу. Негодные мальчишки, мы отправились отрясти ее и забрать свою добычу в глухую полночь; по губительному обычаю наши уличные забавы затягивались до этого времени. Мы унесли оттуда огромную ношу не для еды себе (если даже кое-что и съели); и мы готовы были выбросить ее хоть свиньям, лишь бы совершить поступок, который тем был приятен, что был запретен.
Вот сердце мое, Господи, вот сердце мое, над которым Ты сжалился, когда оно было на дне бездны. Пусть скажет Тебе сейчас сердце мое, зачем оно искало быть злым безо всякой цели. Причиной моей испорченности была ведь только моя испорченность. Она была гадка, и я любил ее; я любил погибель; я любил падение свое; не то, что побуждало меня к падению; самое падение свое любил я, гнусная душа, скатившаяся из крепости Твоей в погибель, ищущая желанного не путем порока, но ищущая самый порок.

Л. А. Харитонов
Поблизости от нашего виноградника была груша, отягощенная плодами, ни видом, ни вкусом ничуть не соблазнительными. Наигравшись вдосталь на площадях — по нашему пагубному обычаю, — мы, дрянные мальчишки, глубокой ночью отправились трясти дерево, потом потащили нападавшие плоды. Мы унесли оттуда громадную ношу, причем не для того, чтобы самим поесть, а для того, чтобы бросить груши свиньям. И если мы и отведали несколько, то лишь потому, что нам нравилось делать запретное.
Вот сердце мое, Боже, вот сердце мое, над которым Ты сжалился, когда оно было на дне бездны. Ныне же пусть скажет Тебе сердце мое, что искало оно там, оказавшись злым безо всякого повода. Ведь причиной скверности моей была лишь сама скверность. Она была мерзкой, а я любил ее, любил погибель, любил разрушение свое. Не то, ради чего я разрушал себя, а само разрушение свое любил я, низкая душа, оторвавшаяся от опоры Твоей на погибель себе и ищущая не каких-либо срамных вещей, а самого срама.

Вот так выглядело первое печатное издание русского перевода «Исповеди» блж. Августина. Сегодня хотелось бы представить вниманию читателей четыре варианта перевода одного из фрагментов. Для удобства также помещу в комментариях файл, где все эти переводы и оригинальный текст будут помещены в параллельно в колонках.
В качестве примера – не знаю, почему, захотелось привести знаменитый эпизод о похищении груш.
Что Вы думаете об этих переводах? Буду рад любым комментариям – как профессионалов-филологов, с точки зрения переводческой техникой, так и всех носителей русского языка – с точки зрения читаемости, эстетики.

Хотя, как мы могли убедиться, сщмч. Киприан Карфагенский довольно категорично писал о необходимости максимальной изоляции дев от внешнего мира, образ закрытого сада применительно к подвижницам у него не используется – данный стих из Песни песней он понимает как пророчество о Церкви, о чем чуть позже еще подробнее поговорим. А вот у свт. Амвросия в его нравственно-аскетических сочинениях, посвященных женской аудитории, образ закрытого сада встречается очень часто, причем святитель пишет не просто о необходимости затворничества в физическом смысле, но и о предельной внутренней сосредоточенности девы:

«Научись также запирать свою дверь на время ночи, чтобы не мог любой свободно открыть ее. Сам Жених желает, чтобы она была заперта даже тогда, когда Он стучит в нее. Дверь наша — это уста наши, которые почти только для одного Христа должны отверзаться: пусть они отверзаются не раньше, чем постучит в них Божественное Слово. Поэтому и написано: Заповедный сад — сестра моя, невеста, заповедный сад, заключенный колодезь (Песн. 4. 12), — чтобы не открывала она легкомысленно уст своих и не вступала в пустой разговор. Ведь тебе не следует говорить даже о божественных предметах, если только не спрашивает тебя Божественное Слово. Что у тебя общего с прочими? Одному только Христу говори, с Ним только одним беседуй».

Амвросий Медиоланский, свт. О девстве 12, 80 // Святитель Амвросий Медиоланский. Собрание творений на латинском и русском языках. М.: ПСТГУ, 2012. Т. 2. С. 327.

Итак, полемика с практикой совместного проживания аскетов разных полов была в равной степени актуальна для христианских проповедников Востока и Запада. Отчасти само это явление было естественным, так как девы-подвижницы так или иначе нуждались как в мужских руках для хозяйственных работ, так и в определенном духовном попечении со стороны церковной иерархии. Но всем известно, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями, так что уже сщмч. Киприан Карфагенский пишет довольно резкие строки в контексте одной скандальной ситуации, когда в женской общине дело дошло до романтических отношений между посвященной Богу девой и неким диаконом. Кстати, любопытно, что для описания духовной опасности использует он примерно те же образы, что и впоследствии свт. Григорий, в частности, образ пламени:

«Итак, первее всего, возлюбленнейший брат, как предстоятелям, так и народу должно особенно заботиться о тщательном соблюдении, ради страха Божия, Божественных правил благочиния, а также о том, чтобы не допускать братьев наших заблуждаться и жить по своей прихоти и произволу и подавать им верную помощь к жизни. Поэтому-то должно воспретить девам жить в одном доме с мужчинами, не говорю вместе спать, но и даже жить вместе, потому что и слабый пол, и возраст еще неопытный требуют от нас во всем задержки и руководства; а иначе можно подать повод к обольщению диаволу, который расставляет сети, жаждая добычи. Апостол сказал: «ниже дадите места диаволу» (Еф. 4, 26). Корабль, попавший на опасное место, тотчас нужно спасать оттуда, иначе он потерпит крушение среди подводных камней и скал. Быстро нужно выносить из дому во время пожара имущество, пока оно еще не охвачено сильным пламенем. Никто не защищен в то время, когда близка опасность».

Cyprianus Carthagiensis. Epistola 4.2, 1–2 // ССSL. T. 3B. P. 18–19.

Свт. Григорий Богослов – конечно, греческий, а не латинский отец, но позволю себе здесь поделиться радостью от выхода в свет перевода двух его стихотворений о девстве. В них святитель обличает практику, когда совместного проживания аскетов обоих полов (т.н. virgines subintroductae). Тема эта, кстати, поднималась и в латинской патристике, так что в следующий раз поговорим о том, что писали на эту тему западные отцы, и заодно вернемся к вопросу о толковании стиха из Песни песней о запертом саде применительно к девственнице-подвижнице.


1.2.4. Деве

Чиста во всем будь, дева! Прежде прочего
Храни свой взор; в дом не вводи помощника,
Хотя б и был он из мужей премудрейший.
Хоть ты чиста, но знай: боюсь я зависти,
Как бы она, язвя тебя злоречием,
Не погубила рвенья к жизни праведной.
Прочь от меня такие почитатели
Невинности, кто сил бесплотных общницу,
Берет в сожитье! Им огонь ли надобен?
Огня сильней ты? Дыму непричастен ли,
Тот, кто чернит себя пустыми слухами?
Взойдя отсюда, дева — выше жительствуй.
Хоть тягостны и скудный хлеб и рубище,
Но ради нужд не допускай позорного
Не принимай под видом честной помощи
Сообщника в стыде, чтобы не быть тебе
Вон изгнанной Христом за двоедушие!

1.2.5. Монахам, живущим совместно

Если житье сообща не только мужья восхваляют —
С ними согласны и жены, под кровом живущие тем же:
Милости ради Царя, Покровителя ликостояний
Тем же путем к равной славе стремятся единодушно —
Пусть! Но не все тó — добрó, чтó добрым хочет казаться,
Лучшим ли то назовем, что добру в совершенстве уступит?
Тесная дружба, поверь, приносит, радости мало,
Это смешенье — грязнит; потому великую пропасть,
Я положить призываю, чтоб порознь благочестиво
Женам жить и мужьям, славу лишь общей имея.
Ведь не отшельников только мучает зависть, напротив,
Больше людей — злее битва. Поэтому, если один ты
Жить со Христом пожелаешь, Ему Одному лишь внимая,
То мне по нраву. Пусть вас ограждает мне также известный,
Страх смертоносной войны и горького в ней пораженья.

Благодарю Татьяну Львовну, Романа Сергеевича и Петра Алексеевича за вычитку стихотворений и поздравляю с выходом в свет нашего общего сборника, в котором представлены их статьи и переводы. И, конечно, дорогому отцу Николаю Антонову, что придумал всю концепцию этого коллективного труда и собрал нас вместе)

Впрочем, у ранних латинских отцов гораздо более распространены другие богословские толкования этого места (какие – подробней поговорим в ближайшее время). Но, безусловно, в культуре, не только западноевропейской, но и русской, образ запертого сада получил весьма яркое продолжение – можно вспомнить, например, написанную мастером Оружейной палаты Никитой Павловцем икону Богоматери «Вертоград заключенный». И даже у А. С. Пушкина (пусть не в столь сакрально-богородичном, а даже, как было верно отмечено, позднеантичном смысле) живет этот образ:

Вертоград моей сестры,
Вертоград уединенный;
Чистый ключ у ней с горы
Не бежит запечатленный.
У меня плоды блестят
Наливные, золотые;
У меня бегут, шумят
Воды чистые, живые.
Нард, алой и киннамон
Благовонием богаты:
Лишь повеет аквилон,
И закаплют ароматы.

В западноевропейской живописи очень распространен сюжет «Hortus conclusus» (Запертый сад), где Дева Мария изображается в огороженном саду. Эта символичное понимание закрытого сада как девственного чрева Богоматери восходит к образному ряду из Песни песней: Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник (Песн. 4, 12). Традиция мариологического толкования этого стиха в латинской патристике – очень древняя: можно привести, например, слова свт. Петра Равеннского (Хрисолога, †450):

«Он [Христос] таким образом исшел из Своего жилища во чреве [Марии], что не отворил девственные врата, так что исполнилось то, о чем воспевается в Песни песней: запертый сад, сестра моя невеста, запертый сад, запечатанный источник».

Petrus Chrysologus. Sermo 145 // PL. 52. Col. 589

Вчера опять разбирал со студентами гомилию блж. Иеронима о входе Господнем в Иерусалим. Каждый раз по-новому открываются новые детали. В прошлый раз я уже писал, каким образом блж. Иероним комментирует свидетельство евангелиста о том, что осленок был на перекрестке. В этот раз довольно долго обсуждали очередную интересную подробность: вифлеемский подвижник отмечает, что, согласно тексту Евангелия от Матфея, приходится сделать вывод, что Христос каким-то образом одновременно сидел и на осле, и на ослице:

привели ослицу и молодого осла и положили на них одежды свои, и Он сел поверх их (Мф. 21, 7).

Недоумение блж. Иеронима действительно справедливо: даже если словосочетание «поверх их» отнести к «одеждам», то все равно приводимая ап. Матфеем цитата из книги пророка Захарии как будто действительно подразумевает одновременное восседание на обоих животных:

Скажите дщери Сионовой: се, Царь твой грядет к тебе кроткий, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной (Мф. 21, 5; ср. Зах. 9, 9).

Поскольку именно «сидеть» одновременно на двух животных невозможно, блж. Иероним еще более «накаляет атмосферу» риторическим вопросом:

«Говорю смешную вещь. Мог ли Он одновременно поставить по одной ноге на каждого ослов?» (Hier. Strid. In Marc. Hom. 7)

Действительно, в таком случае Христос Спаситель, проходил бы, прости Господи, на какого-то циркача, стоящего на двух лошадях (прилагаю в комментарии одно такое замечательно фото с просторов Интернета).

Но дальше блж. Иероним делает еще более неожиданное заявление: «все эти действия имели место» (universa facta sunt): Христос сначала ехал на ослице, а потом на осленке. И это, по мнению вифлеемского подвижника, глубоко символично: ослица символизировала синагогу, а осленок – языческий народ. (Ibid.)

Очень интересно так потихоньку продвигаться, вычитывать и исправлять многочисленные ошибки в моем старом студенческом переводе, дай Бог, со временем выйдет что-то более солидное и исправленное!