Игум. Агапит (Скворцов):
Грушевое древо стояло близ винограда нашего, плодами обремененное ‚ которые ни видом , ни вкусом своим прелестны не были. Сие отрясши, и унесши плоды мы, непотребнейшие юноши, вознамерилися в глухую полночь, до которой по пагубному обычаю тогда играли, и унести оных великое множество не для пищи себе, но дабы только побросать свиниям; хоти и сами из оных плодов несколько вкусили, однако от нас зависело употребить их туда, куда не позволялось.
Се сердце мое, Боже мой! се сердце мое, которое Ты помиловал во глубине бездны! Се да речет Тебе ныне сердце мое, чего оно там искало? или дабы я был добровольно зол? и злости моея не другая какая была причина, как только мерзостная злость. И я возлюбил ее, возлюбил недостаток свой; не тот, по которому я был недостаточен, но самый свой недостаток возлюбил. Мерзостна есть та душа, и низвергающаяся с тверди Твоея в бездну, которая не чрез безчестие чего либо, но самаго безчестия желает!

Д. А. Подгурский:
Неподалеку от нашего виноградника росла груша, вся покрытая плодами, вполне, впрочем, обычными и по виду, и по вкусу. Итак, мы, испорченные юнцы, отправились в глухую полночь (вот до какого часа продолжались наши уличные забавы!) отрясти ее и собрать свою добычу. Мы унесли оттуда большую ношу, но не для еды (мы готовы были выбросить все это свиньям), а ради совершения поступка, сладостного нам только потому, что он был запретен.
Так, Господи, сердце мое, над которым Ты сжалился, оказалось на краю бездны. Пусть теперь ответит оно Тебе, зачем стремилось оно ко злу безо всякой нужды и цели. Порочность моих поступков порождалась внутренней порчей; и я любил ее, любил свою погибель, свое падение и само дно любил я, падшая душа, низринутая из крепости Твоей; порок не был для меня средством, он был моей целью.

М. Е. Сергиенко:
По соседству с нашим виноградником стояла груша, отягощенная плодами, ничуть не соблазнительными ни по виду, ни по вкусу. Негодные мальчишки, мы отправились отрясти ее и забрать свою добычу в глухую полночь; по губительному обычаю наши уличные забавы затягивались до этого времени. Мы унесли оттуда огромную ношу не для еды себе (если даже кое-что и съели); и мы готовы были выбросить ее хоть свиньям, лишь бы совершить поступок, который тем был приятен, что был запретен.
Вот сердце мое, Господи, вот сердце мое, над которым Ты сжалился, когда оно было на дне бездны. Пусть скажет Тебе сейчас сердце мое, зачем оно искало быть злым безо всякой цели. Причиной моей испорченности была ведь только моя испорченность. Она была гадка, и я любил ее; я любил погибель; я любил падение свое; не то, что побуждало меня к падению; самое падение свое любил я, гнусная душа, скатившаяся из крепости Твоей в погибель, ищущая желанного не путем порока, но ищущая самый порок.

Л. А. Харитонов
Поблизости от нашего виноградника была груша, отягощенная плодами, ни видом, ни вкусом ничуть не соблазнительными. Наигравшись вдосталь на площадях — по нашему пагубному обычаю, — мы, дрянные мальчишки, глубокой ночью отправились трясти дерево, потом потащили нападавшие плоды. Мы унесли оттуда громадную ношу, причем не для того, чтобы самим поесть, а для того, чтобы бросить груши свиньям. И если мы и отведали несколько, то лишь потому, что нам нравилось делать запретное.
Вот сердце мое, Боже, вот сердце мое, над которым Ты сжалился, когда оно было на дне бездны. Ныне же пусть скажет Тебе сердце мое, что искало оно там, оказавшись злым безо всякого повода. Ведь причиной скверности моей была лишь сама скверность. Она была мерзкой, а я любил ее, любил погибель, любил разрушение свое. Не то, ради чего я разрушал себя, а само разрушение свое любил я, низкая душа, оторвавшаяся от опоры Твоей на погибель себе и ищущая не каких-либо срамных вещей, а самого срама.