Inseparabiles

Напоминаю также, что сегодня идет трансляция конференции по латинской патристике.
Запись будет уже доступна (в папке также находится файл с тайм-кодом докладов).

Вернемся к цитате св. Иннокентия I о браке. Весьма примечательна, как кажется, терминология папы, используемая им при описании таинства:

«… благословение, которое совершается над брачующимися, не дает предлога (materiam) для оставления [прежней жены], но сохраняет законный порядок (formam), издревле установленный от Бога» [1].

Я не случайно привел в скобках слова materia и forma. Понятно, что «материя» и «форма» тут употреблены скорее в бытовом контексте – «предлог» и «порядок», чем в смысле аристотелевских терминов. Но все-таки их употребление в паре, и к тому же при описании таинства, весьма примечательно, особенно учитывая тот факт, какое значение впоследствии в западном (уже схоластическом) богословии уделялось проблеме наличия у таинств «материи» и «форме». В частности, именно применительно к таинству брака Фоме Аквинскому приходилось пускаться в довольно сложные рассуждения, чтобы оправдать правомерность употребления данной схемы:

«Возражение. Таинство, согласно Гуго, есть материальный элемент. Но брак не имеет в качестве материи какого-либо материального элемента. Следовательно, он не является таинством.
Ответ. Необходимо сказать, что брак, как и покаяние, совершается посредством действия того, кто принимает это таинство. Следовательно, как покаяние не имеет иной материи, кроме самих внутренних чувственных актов, которые в данном случае занимают место материального элемента (sunt loco materialis elementi), точно так же следует полагать и относительно брака» [2].

Нам могут показаться чрезвычайно натянутыми все эти рассуждения, но примечательно, что и в ключевом для православных христиан вероучительном документе – «Православном исповедании» митр. Петра (Могилы), учение о таинствах, в том числе и о браке, изложено в категориях материи и формы:

«Вопрос 100. Сколько вещей требуется для Таинства?
Ответ. Три: приличное вещество, как-то: вода для Крещения, хлеб и вино для Евхаристии, елей и другие, сообразные с Таинством; во-вторых, Священник, законно рукоположенный, или Епископ; в-третьих, призывание Святаго Духа и известная форма слов, посредством которых Священник освящает Таинство силою Святаго Духа, изъявляя намерение освятить оное.

Вопрос 115. Какое шестое Таинство?
Ответ. Честный Брак, который бывает, во-первых, по взаимному согласию мужа и жены, если нет никакого препятствия. Но сего согласия недовольно будет для вступления в истинный Брак, если они сами не засвидетельствуют пред Священником взаимного своего обещания, и не сделают условия, что будут хранить взаимную верность, честь, любовь брачную до конца своей жизни, при всех переменах счастия, и что не будут оставлять друг друга. После, сие согласие и обещание утверждается и благословляется Священником, и таким образом исполняется написанное: Брак да будет во всем честен, «и ложе нескверно» (Евр. 13, 4)» [3].

Хотя свт. Петр в данном случае не пускается в пространные рассуждения о «замещении» материального элемента «внутренними актами», его мысль, как кажется, состоит в том, что «взаимное согласие» является материей таинства, а публичное обещание верности – формой.

Возвращаясь к папе Иннокентию – конечно, едва ли он мог подумать о том, какие дискуссии развернуться впоследствии о материи и форме таинств, но все-таки, будучи даже чисто хронологически ближе к античности, чем Фома Аквинский или свт. Петр, вполне естественно даже в каких-то бытовых пастырских рассуждениях мог неосознанно воспроизводить ту философскую лексику, которая спустя тысячу лет станет предметом самых острых дебатов.

[1] Innocentius I papa. Epistola 2.6, 9 // PL. T. 20. Col. 475.
[2] Thoma Aquinas. Summa theologica. Supplemetum tertiae partis 42, 1 // Idem. Opera omnia. Roma, 1906. T. 12. P. 80–81.
[3] Православное исповедание Кафолической и Апостольской Церкви Восточной. М., 1900. С. 65–66, 76.

Доступна программа Третьей межвузовской конференции «Occidens orthodoxus: латинская христианская литература первого тысячелетия»

(МДА, 11 ноября 2025 г.)

Конференция обещает быть интересной, подключайтесь послушать!

Если праведникам свойственно сознавать свои грехи, то будут ли они в Царстве Небесном мучиться от осознания грехов, совершенных в земной жизни?

Отвечает свт. Григорий Великий:

«И опять же нам следует задаться вопросом: каким образом ум избранных может пребывать в совершенном блаженстве, если его среди радостей достигают воспоминания о его вине? Или каким образом воссияет слава непреходящего света, если ее омрачают воспоминания о вине? Но надобно знать, что как и сейчас мы, пребывая в радости, нередко вспоминаем о печальном, так же и тогда мы будем возвращаться [в памяти] к прошлым прегрешениям без ущерба для нашего блаженства. Ибо мы довольно часто, будучи в здравии, вспоминаем о прежних муках, не испытывая при этом страданий, и чем больше мы вспоминаем, как мы болели, тем больше радуемся по поводу того, что теперь не больны. Так вот, в том блаженстве сохранится память о вине, но не та, которая бы омрачала ум, но та, которая еще больше будет наполнять нас радостью, чтобы ум, без боли вспоминая о своих скорбях, воистину сознавал себя должником перед Врачевателем и тем выше ценил полученное здоровье, чем больше помнил о хворях, которых он избежал».

Григорий Великий (Двоеслов), свт. Моралии на Иова 4.36, 72 // ПСТСО. М., 2024. Т. 12. С. 223.

В день рождения вспоминаю начальные строки «Исповеди» блж. Августина:

«Разве не перешел я, подвигаясь к нынешнему времени, от младенчества к детству? Или, вернее, оно пришло ко мне и сменило младенчество. Младенчество не исчезло – куда оно ушло? и все-таки его уже не было. Я был уже не младенцем, который не может произнести слова, а мальчиком, который говорит, был я. И я помню это, а впоследствии я понял, откуда я выучился говорить. Старшие не учили меня, предлагая мне слова в определенном и систематическом порядке, как это было немного погодя с буквами. Я действовал по собственному разуму, который Ты дал мне, Боже мой. Когда я хотел воплями, различными звуками и различными телодвижениями сообщить о своих сердечных желаниях и добиться их выполнения, я оказывался не в силах ни получить всего, чего мне хотелось, ни дать знать об этом всем, кому мне хотелось. Я схватывал памятью, когда взрослые называли какую-нибудь вещь и по этому слову оборачивались к ней; я видел это и запоминал: прозвучавшим словом называется именно эта вещь. Что взрослые хотели ее назвать, это было видно по их жестам, по этому естественному языку всех народов, слагающемуся из выражения лица, подмигиванья, разных телодвижений и звуков, выражающих состояние души, которая просит, получает, отбрасывает, избегает. Я постепенно стал соображать, знаками чего являются слова, стоящие в разных предложениях на своем месте и мною часто слышимые, принудил свои уста справляться с этими знаками и стал ими выражать свои желания. Таким образом, чтобы выражать свои желания, начал я этими знаками общаться с теми, среди кого жил; я глубже вступил в бурную жизнь человеческого общества, завися от родительских распоряжений и от воли старших».

(Августин Аврелий, блж. Исповедь I, 7.13. М., 2005. C. 15–17)

***
Лучший подарок ко дню рождения – это и есть Вы, дорогие друзья и коллеги, с Вашим вниманием, Вашими вдумчивыми комментариями! Но если Вы хотите дополнительно поддержать мою деятельность, Вы можете сделать это переводом по номеру 8-985-388-60-04 (Григорий Сергеевич Т., СБЕР/ВТБ)

Акцент на понимании брака как сугубо церковного таинства, тем не менее, не означал для отцов Церкви отрицания значимости брачных союзов, заключенных нехристианами. В частности, свт. Иннокентий I приводит весьма интересные рассуждения о соотношении всеобщего благословения на брак, данного всем людям в раю, и собственно церковного благословения:

«И пусть никто не думает, что, женившись до Крещения, а после ее смерти женившись на другой, можно получить в Крещении отпущение. Такой человек ошибается относительно правила, считая Крещение «отпущением»: ведь в нем оставляются грехи, а не упраздняется число взятых в жены. В любом случае, когда женщина выдается замуж согласно предписанному закону (ex legis praecepto), это имеет такую же силу, как и тот союз, которым сочетались родители человеческого рода, которые были благословлены самим Господом. И Соломон говорит: от Бога уготовляется мужу жена (Притч. 19, 14). А то, что этот порядок (forma) сохраняют все священники, показывает сам обычай Церквей. Ведь было бы весьма абсурдно, если бы кто-то полагал, что жену, взятую прежде Крещения, после Крещения не следует считать женой, поскольку благословение, которое совершается над брачующимися, не дает предлога (materiam) для оставления [жены], но сохраняет законный порядок (formam), издревле установленный от Бога. Ибо если жена, взятая прежде Крещения, после Крещения не будет считаться таковой, то и дети, рожденные прежде Крещения, не должны считаться детьми».

Innocentius I papa. Epistola 2.6, 9 // PL. T. 20. Col. 475.

Продолжим разговор об описании брака в латинской патристике. В приведенной выше цитате свт. Амвросия о необходимости церковного благословения на брак особым образом упоминается «покровение» (velamen), посредством которого освящается союз супругов. При этом о покровении (velatio) как акте посвящения девственницы Богу неоднократно упоминает и сам свт. Амвросий в своих аскетических сочинениях, и другие авторы этого периода (а из более ранних можно вспомнить и Тертуллиана, сочинение которого «De virginibus velandis» /«О покрывалах девственниц» мы уже кратко упоминали).

По-видимому, между этими двумя по форме похожими актами заведомо был заложен некий параллелизм: посвящение девственницы как духовный брак, обручение Христу. Во всяком случае, вопрос об образе покровов и покрывал в контексте формирования идеалов женского аскетизма на Западе очень интересен и ждет своего исследователя.

Продолжим тему учения у таинствах у ранних латинских авторов. Как ни странно, одним из наиболее «проблематичных» таинств для православных и католических апологетов в полемике с протестантами было таинство брака. В самом деле: если о миропомазании и покаянии (пусть и понимаемым в узком ракурсе – в смысле примирения с Церковью за особо тяжкие грехи) можно встретить довольно яркие свидетельства у доникейских авторов, то упоминания о браке как специфически церковном таинстве, а не общечеловеческом явлении – довольно редки даже в боле позднюю эпоху. Тем не менее, их можно откопать.

Свт. Амвросий Медиоланский – в письме к свт. Вигилию, епископу г. Тренто:

«Нет ничего опаснее, чем связать себя узами с иноплеменниками из-за побуждений похоти, которые разжигают раздор и толкают к преступному святотатству. Супружество должно освящаться священническим покровением и благословением. Но о каком брачном союзе можно говорить, если нет единства в вере? Если общей должна быть молитва, как могут несогласные в вере сохранить взаимную супружескую любовь?»

«Sed prope nihil grauius quam copulari alienigenae, ubi et libidinis et discordiae incentiua et sacrilegii flagitia conflantur. Nam cum ipsum coniugium uelamine sacerdotali et benedictione sanctificari oporteat, quomodo potest coniugium dici, ubi non est fidei concordia? Cum oratio communis esse debeat, quomodo inter dispares deuotione potest esse coniugii communis caritas?»


Амвросий Медиоланский, свт. Письмо 62 (Maur. 19), 7 // Святитель Амвросий Медиоланский. Собрание творений на латинском и русском языках. М.: ПСТГУ, 2015. Т. 4. Ч. 2. С. 82, 85.

См. также: древние латинские отцы о Миропомазании, Елеосвящении, Евхаристии

Понятно, что испанские адопционисты жили позже свт. Григория Великого. Но, повторюсь, цитата с обличением «некого ересиарха» просто как будто специально против них написана. Поэтому неудивительно, что в последующей полемике с адопционистами этот пассаж цитировался неоднократно. Дорогой коллега Александр Дмитриевич Петровский сделал у себя на канале небольшое расследование касательно последующей рецепции данного фрагмента:
https://t.me/chroniken_leben/204

Мы еще вернемся к загадочным этимологическим построениям Пациана, а пока что попробуем решить еще одно недоумение – о какой ереси идет речь в нижеприведенном пассаже у свт. Григория Великого? Больше всего похоже на адопционизм, но испанский средневековый (а не доникейский) адопционизм – явление более позднее. Несторианство? Но почему святитель так уклончиво пишет: «некий ересиарх»? Обычно он не стесняется называть еретиков поименно…

«С этой Премудростью, словно некий топаз Ефиопский, захотел сравниться некий ересиарх, когда сказал: «Я не завидую Христу, ставшему Богом; если захочу, я и сам могу сделаться [Богом]». Он полагал, что Господь наш Иисус Христос является Богом не по таинству зачатия, а по благодати, утверждая на основе превратных доводов, что Он родился простым человеком, но, чтобы стать Богом, он преуспел в делах, и на этом основании считая, что и он сам, и другие люди могут сравниться с Ним, став сынами Божиими по благодати; [так сей ересиарх полагает,] не понимая и не обращая внимания на то, что не сравнится с Ним топаз Ефиопский.

Ибо одно дело —когда рожденные людьми получают благодать усыновления, другое дело —когда Единственный по могуществу божества исключительным образом от самого зачатия оказался Богом. И невозможно, чтобы славе Единородного, которая принадлежит Ему по природе, была равна другая слава, полученная по благодати. Ибо посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус (1 Тим. 2:5), не такой, как об этом пишет тот еретик: в человеке —один, а в божестве —другой. Он не был зачат и рожден простым человеком, а потом-де получил благодать быть Богом, но тотчас, как только возвестил Ангел и снизошел Дух, Слово вошло во чрево и внутри чрева Слово стало плотию (Ин. 1:14), оставаясь неизменной сущностью, совечной Отцу и Святому Духу, получило внутри девственной утробы возможность страдать, будучи бесстрастным, возможность умереть, будучи бессмертным, возможность быть временным В конце времен, будучи вечным прежде веков, так что по невыразимой тайне через святое зачатие и ненарушимые роды сообразно истине обеих природ Дева стала и Рабой, и Матерью Господа».

(Григорий Великий (Двоеслов), свт. Моралии на Иова // ПСТСО. М., 2024. Т. 12. С. 813).

Лично у меня предположение, что речь идет о Феодоре Мопсуэстийском, но святитель лишний раз старается прямо не упоминать об осуждении трех глав, поскольку в контексте Аквилейской схизмы этот вопрос на Западе оставался чрезвычайно болезненным.

В комментариях уже прозвучало предположение, что интерпретация термина «кафолический» как «послушный» возникло из толкования непосредственно цитируемой Пацианом фразы ап. Павла «во всем ли Вы послушны» (2 Кор. 2, 9). Правда, у апостола сказано «εἰ εἰς πάντα ὑπήκοοί ἐστε», а не «εἰ καθ’ὅλον ὑπήκοοί ἐστε», но «если человек читает только на латыни и отдалено знает значение терминов на греческом, то такая выдуманная цитата вполне возможна», и тут я вполне согласен.

Но, как кажется, достоин внимания и тот факт, что Пациан принимает оба приводимых им значения термина «catholicus» – «повсюду единое», и «послушание всему». Вполне вероятно, что эта бинарность могла возникнуть из-за разного понимания предлога «κατά», который в греческом языке может согласовываться и с родительным падежом, обозначая некое пространственное протяжение, и с винительным, обозначая согласованность, соотнесенность. Т.е. Пациан, по сути, говорит о двух вариантах этимологии «catholicus» – от «καθ’ὅλου» (по всему, повсюду) и от «καθ’ὅλον» (сообразно со всем).

Эти два аспекта термина «кафолический»: с одной стороны – «вселенский, повсеместный», с другой стороны – «послушный всему», и задают тон для всей дальнейшей апологетики Пациана.

Мы уже говорили о Пациане Барселонском, о понимании им апостольского преемства.
Сегодня снова обратимся к его «Первому посланию Симпрониану», где приводится весьма небанальная интерпретация термина «кафолический»:

«Не волнуйся, брат! У меня есть имя (nomen) – христианин, у меня есть прозвание (cognomen) – кафолик. Первое меня называет, второе – обнаруживает, первое подтверждает, второе – обозначает. Итак, если, наконец, необходимо дать объяснения смыслу термина «кафолик», и выразить в латинском переводе греческое [значение], кафолик – это повсюду единое, или, как полагают более ученые мужи, подчинение всему, то есть, заповедям Божиим. Поэтому апостол говорит: во всем ли вы послушны (2 Кор. 2, 9)? И снова: Как через непослушание одного человека многие стали грешниками, через послушание одного многие стали праведными. Следовательно, кто кафолик, тот и послушный, а кто послушный, тот христианин: таким образом, кафолик – это христианин»

(Pacianus. Epistula ad Simpronianum I, 4 // SC. Vol. 410. P. 174).

Откуда же у Пациана столь нестандартный перевод термина «кафолический» как «послушный»? О каких «более ученых мужах» идет речь? В ближайшее время постараюсь поделиться некоторыми соображениями и буду рад любой критике и замечаниям.

В этом семестре читаю со студентами Гомилии блж. Иеронима на Евангелие от Марка и попутно правлю свой собственный студенческий перевод этого текста. Последний раз мы все как-то дружно запнулись на одной фразе, вернее, даже на одном слове – amphodus. Блж. Иероним пишет, что осленок, которого апостолы пошли отвязывать по приказанию Господа, был «у ворот» (ante portam), и, кроме того, «in amphodo». Здесь начинается самое интересное.

Amphodus – слово нелатинское, представляет из себя транскрипцию греческого «ἄμφοδον», употребленного в соответствующем месте Евангелия (Мк. 11, 4). «Ἄμφοδον», в свою очередь, переводится как «улочка, переулок» (Дворецкий), «street, block of houses surrounded by streets» (Лидл-Скот). Улица или квартал, одним словом. И действительно: в синодальном переводе, а также у еп. Кассиана (Безобразова), С. С. Аверинцева и А. С. Десницкого «ἐπὶ τοῦ ἀμφόδου» тоже переведено как «на улице».

Но обращает на себя внимание славянский перевод: «на распутии». Действительно, даже чисто этимологически такое значение «ἄμφοδον» вполне естестенно: приставка «ἄμφι-» означает парность, бинарность, и в паре с корнем «ὁδός» (путь) вполне может означать «перекресток». Интересно, что и в дальнейшем в Вульгате закрепился перевод «in bivio» (на перепутье), ср. англ. пер. Библии короля Якова «in a place where two ways met».

Именно в смысле «перекрестка» становится ясным дальнейшее аллегорическое рассуждение блж. Иеронима:

«Каким образом он [ослёнок] был у и ворот, и на перекрёстке? Он был у ворот, как приготовленный к вере, но не мог войти без апостолов и находился на перекрёстке, то есть между язычеством и иудейством, и не знал, за кем ему последовать».

(Hieronymus Stridonensis. Tractatus in Marci Evangelium 7 // SC. Vol. 494. P. 174).

Сегодня в Православной Церкви память первомц. Феклы. В восточной традиции образ этой мученицы всегда занимал особую роль в монашеской литературе, обращенной к девственницам (причем обращение к теме Богоматери как Основположницы новозаветного девства – сравнительно редкое явление у доиконоборческих авторов). В свою очередь, в западной традиции еще задолго до Великой схизмы мариология стала важным мотивов аскетических трактатов: например, одно из сочинений свт. Амвросия Медиоланского так и называется – «О наставлении девы и приснодевстве святой Марии». Впрочем, и на Западе к образу Феклы тоже обращались нередко – в частности, у того же свт. Амвросия можно найти очень яркие параллели между Феклой и Богоматерью:

«Итак, пусть святая Мария преподаст нам правила жизни, а Фекла научит даже жертвовать жизнью — та Фекла, которая, уклоняясь от брачных уз, после того как по злобе жениха была осуждена на смерть, почитанием девства изменила даже природу зверей. Именно она, уже готовая идти к зверям на растерзание, всё еще уклонялась от взоров мужчин и в то же время предоставила средоточие жизни свирепому льву, соделав так, что даже смотревшие на нее наглыми взорами со стыдом отвернулись».

Амвросий Медиоланский, свт. О девстве 2.3, 19 // Святитель Амвросий Медиоланский. Собрание творений на латинском и русском языках. М.: ПСТГУ, 2012. Т. 2. С. 117.

Таинство Миропомазания – пожалуй, наименее «проблемное» с точки апологетики в плане упоминаний у древних авторов. В самом деле, если, полемизируя с протестантами о числе таинств, как католические, так и православные авторы нередко сталкивались с проблемой отсутствия достаточно четких свидетельств о сакраментальном статусе покаяния и брака в древней Церкви, то о Миропомазании как таинстве, неразрывно связанном с Крещением и в то же время нетождественном с ним, пишут немало доникейских писателей. Обратимся снова к сщмч. Киприану:

«Только в том случае они [еретики] могут вполне освятиться и соделаться чадами Божиими, если вoзрoдятся oбoими таинствами (si sacramento utroque nascantur), по Писанию: "если кто не родится водою и Духом, не может войти в Царствие Божие"».

(Cyprianus Carthagiensis. Epistola 72, 2 // ССSL. T. 3C. P. 524)

Справедливости ради, впрочем, отметим, что в данном тексте основная мысль сщмч. Киприана не в том, что приходящие в Церковь должны наряду с Крещением принимать и Миропомазания, а в том, что обращающиеся из ереси должны быть принимаемы не только через Миропомазание, но и через Крещение. Эта позиция в дальнейшем была отвергнута как на Западе, так и на Востоке (и по сей день, как правило, обращающиеся из других конфессий, где имело место Крещение во имя Святой Троицы, принимаются через Миропомазание или даже покаяние). Но сама мысль о том, что полноценное присоединение человека к Церкви возможно через возрождение «sacramento utroque», «обоими таинствами» – выражена у автора третьего века достаточно четко.

Латинская патристика. С чего начать чтение в оригинале?

В этом нам поможет труд Исидора Севильского “Сентенции”, небольшая энциклопедия христианского мировоззрения, в которой последовательно рассмотрен целый ряд важнейших вопросов (от догматического богословия до аскетики).

Он часто грамматически приветлив. Если вы пробежитесь глазами по тексту, то обнаружите, что многое можно понять уже на самых ранних этапах изучения латинского языка. Впрочем, при затруднениях обращайтесь к английскому переводу Thomas L. Knoebel (русское “переложение” Несмияновой-Семанова не трогать ни при каких условиях; о том, как они уродуют текст, писал, к примеру, здесь. Да, это те люди, у которых ап. Павел говорит: “Ибо конец заповеди есть милосердие от чистого сердца, и добрая совесть, и неверная (non ficta) вера”).

Вы постепенно привыкните к христианской латыни, усвоите основную лексику, повысите уровень своей богословской культуры и при этом не успеете заскучать. Очень надеюсь, что в будущем мы увидим учебное издание этого текста, что непременно ещё более поспособствует приобщению многих людей к христианской литературе

Сочинение на языке оригинала и английский перевод

Сщмч. Киприан Карфагенский почти всегда воспринимается исключительно как богослов, апологет и поборник церковного единства, очень редко о нем вспоминают как об аскетическом писателе. Между тем, у него есть целый ряд нравственно-аскетических трактатов. Мы уже вспоминали про его небольшое сочинение «Об одеждах девственниц», в котором карфагенский епископ обращается к подвижницам, избравшим для себя путь девства, увещая их проявлять скромность в одеждах и поведении. Вместе с тем, у св. Киприана есть и ряд текстов, обращенных самому широкому кругу слушателей – «О благе терпения», «О благотворении и милостынях», «О смертности», «О ревности и зависти». Именно здесь можно встретить своего рода «аскетику для мирян», в недостатке которой так часто упрекают святоотеческую литературу; при этом яркость и злободневность образов в сочинениях сщмч. Киприана чем-то напоминает пронзительный характер проповедей Златоуста:

«И какой это червь для души, какой яд для помыслов, какая ржавчина для сердца – ревновать доблести или счастью другого, т. е. ненавидеть в нем или собственные его заслуги, или благодеяния Божии, обращать в свое зло блага других, мучиться благополучием знатных людей, славу других делать для себя казнью и к сердцу своему приставлять как бы неких палачей, к помыслам и чувствам своим приближать мучителей, которые терзали бы их внутренними мучениями, раздирали тайники сердца когтями зложелательства! Не радостна для таковых пища, и питье не может быть приятно; они постоянно вздыхают, стонут, скорбят; и как ревность никогда не оставляет завидующих, то сердце, днем и ночью обладаемое ею, терзается беспрерывно. Любое другое зло имеет свой предел, и всякий грех оканчивается совершением греха: в прелюбодее преступление прекращается по совершении любодеяния; в разбойнике злодеяние затихает по учинении человекоубийства; у грабителя хищничество останавливается похищением добычи; у лжеца мера полагается выполнением лжи. Ревность же не имеет предела – это зло, пребывающее непрерывно, это грех без конца! И чем более обстоятельства благоприятствуют тому, на кого обращена зависть, тем более завидующий возгорается пламенем зависти. Отсюда – угрюмый вид, суровый взгляд, бледное лицо, дрожащие губы, скрежет зубов, свирепые слова, неистовые ругательства, руки, готовые на убийство, и, хотя свободные на время от меча, но вооруженные бешеной ненавистью».

Киприан Карфагенский, сщмч. О ревности и зависти // Творения. Ч. 2. Киев, 1879. С. 302–303.

В дискуссии католиков и протестантов нередко поднимался вопрос о том, каким образом следует интерпретировать использование Тертуллианом глагола «repraesentare» применительно к Евхаристии – «представлять собой» или «делать присутствующим». Эта дискуссия зачастую разворачивалась вокруг цитаты из трактата «Против Маркиона» (I, 14):

«panem, quo ipsum corpus suum repraesentat» («хлеб, при помощи которого [Он] представляет собственное Тело»).

На это место обратил внимание в полемике с протестантами еще кардинал Беллармин, стремившийся доказать, что данное место следует понимать не в символическом, а в реалистическом смысле. В более позднюю эпоху апологией этой цитаты занимался иезуитский богослов и патролог А. д’Але, который в своей монографии «Богословие Тертуллиана» приводит подробный перечень использования Тертуллианом термина «repraesentare».

Однако постараемся прочитать указанное место в контексте. Как кажется, данный пассаж нисколько не льет воду ни на католическую, ни на протестантскую мельницу, т.к. относится вообще не к церковному таинству, а… к маркионитской, еретической «евхаристии», разве не так?

«Но когда ты высмеиваешь и более мелких животных, которых величайший мастер намеренно снабдил различными способностями и силой, преподавая таким образом урок того, что величие обнаруживается в посредственности, как сила – в немощи, согласно апостолу, подражай, если можешь, строениям пчелы, жилищу муравья, сети паука, нити шелкопряда, выдержи натиск, если можешь, тех самых зверей твоего ложа и покрывала, яд шпанской мухи, жало мошки, трубу и копье комара. Каковы будут бо‌льшие, если и столь ничтожные могут радовать тебя или причинять боль, чтобы и в ничтожном ты не презирал Творца? Наконец, взгляни на самого себя, осмотри человека изнутри и снаружи: не понравится ли тебе хоть это создание нашего Бога, которое твой господин, твой лучший бог, возлюбил, ради которого потрудился сойти к этим жалким элементам с третьего неба, из-за которого в этой каморке Творца даже был распят? Но он [т.е. бог Маркиона – sic!] до сих пор не отверг ни воду Творца, которой омывает своих святых, ни елей, которым их умащает, ни смесь из меда и молока, которой их по-детски питает, ни хлеб, при помощи которого он представляет собственное тело, даже в таинствах своих нуждаясь в нищенских вещах Творца».

Tertullianus. Adversus Marcionem I, 14.1–3 / Ed. and trans. by E. Evans. Oxford, 1972. P. 36.


Латинский текст указанного фрагмента в комментарии, полный текст трактата – на известном портале о Тертуллиане.

Был ли Тертуллиан монтанистом?

В комментариях к предыдущему посту возникла дискуссия относительно того, как примирить сведения о монтанизме Тертуллиана с почтительным отношением сщмч. Киприана Карфагенского к своему учителю. Прозвучали также слова о том, что уверенность в ортодоксальности Тертуллиана является «мейнстримом» в современной патрологической науке.

В свою очередь, хотелось бы привести слова из весьма фундаментального исследования К. Морескини и Э. Норелли, отражающего актуальный status questionis по многим дискуссионным вопросам патристики:

«Первые свидетельства в пользу того, что Тертуллиан принял монтанизм, относятся к 207–208 гг., времени написания 1-й книги "Против Маркиона". Здесь (1.29.4) он говорит о «духовном учении», принесенном Параклитом, рассматривая основополагающий момент дисциплины, а именно истинную ценность брака. В то время, согласно Тертуллиану, Параклит внушал людям мысли против брака, хотя, в отличие от монтанистов, Тертуллиан не осуждал и не отвергал его. Другая важная отсылка к монтанизму встречается в более поздних главах сочинения Против Маркиона: рассматривая тысячелетнее царство и его начало с момента сошествия на землю небесного Иерусалима, Тертуллиан цитирует несколько эсхатологических пророчеств (Иез. 48:30–35; Откр. 21:2) и "слово нового пророчества в нашей вере" (3.24.4). Предположительно, несколькими годами ранее имело место видение небесного Иерусалима, нисходящего на землю; это было время похода Септимия Севера против парфян, ок. 198 г. <…>

С момента написания "Против Маркиона" и "О душе" Тертуллиан оставался верен тому, что он называл «новым пророчеством», и защищал его в утраченных сочинениях, таких, как "Об экстазе" (De extasi) в семи книгах. Последняя из этих книг представляла собой спор с Аполлонием, антимонтанистом, жившим в конце II в. Скорее всего, Тертуллиан не ограничивался его проповедью и защитой, но подошел к проблеме с присущей ему обстоятельностью. Остается лишь сожалеть, что Об экстазе, трактат, посвященный указанной теме, не сохранился».

Морескини К., Норелли Э. История литературы раннего христианства на греческом и латинском языках. Т. 1: От ап. Павла до эпохи Константина / пер. с итал. Т. Л. Александровой, Р. С. Соловьёва, А. И. Золотухиной. М., 2021. С. 663–664 .