Inseparabiles

Весьма примечательно, что Тертуллиан – автор, в конечном счете порвавший с официальной Церковью и усвоивший монтантистические представления о превосходстве харизматического служения над иерархическим, – именно Тертуллиан в последующей конфессиональной апологетике будет упоминаться как один из основоположников учения об апостольском преемстве епископов.

Разумеется, в Западной Европе цитаты Тертуллиана самым активным образом использовали как католики, так и протестанты, но в Новое время на карфагенского апологета обратили внимание и православные полемисты. Можно вспомнить, например, «Исповедание православной веры» Иерусалимского собора 1672 г., имеющее яркую антикальвинистскую направленность (русскому читателю данный текст, как правило, известен под названием «Послание восточных патриархов 1723 г.», хотя, по сути, «Послание» фактически дословно копирует вероисповедный текст, соборно утвержденный еще полвека назад). Итак, в «Исповедании православной веры» (или «Исповедании Досифея», как также иногда называют этот памятник по имени идейного вдохновителя Иерусалимского собора 1672 г. – патр. Досифея Нотары»), говорится:

«Ибо Господь, обещавший быть с нами до века, хотя находится с нами и под другими образами благодати и Божественных благодеяний, но через священнодействие Епископское сообщается с нами особенным образом, пребывает и соединяется с нами посредством священных Таинств, которых первым совершителем и священнодействователем, по силе Духа, есть Епископ, и не допускает нас впасть в ересь... Посему-то и Тертуллиан в письме к Папиану всех Епископов называет преемниками Апостолов» [1]

Конечно, сразу вспоминается знаменитый пассаж из трактата «О прескрипции против еретиков»:

«Впрочем, если какие-нибудь [ереси] осмелятся отнести себя ко времени апостольскому, дабы выдать себя тем самым за апостольское предание (поскольку они существовали при апостолах), то мы можем ответить: но тогда пусть покажут основания своих церквей, раскроют череду своих епископов (ordinem episcoporum suorum), идущую от начала через преемство (per successionem), и так, чтобы первый имел наставником и предшественником своим кого-либо из апостолов, либо мужей апостольских (но такого, который пребывал с апостолами постоянно). Ибо апостольские церкви таким именно образом доказывают свое положение. Например, церковь Смирнская называет своим епископом Поликарпа, поставленного Иоанном, а Римская – называет таковым Климента, назначенного Петром. Таким же образом и прочие церкви показывают, в каких мужах, поставленных апостолами во епископы (ab apostolis in episcopatum constitutos), имеют они отростки семени апостольского». [2]

Итак, отсылка на Тертуллиана в целом корректна. Но вот какое послание к Папиану имел в виду патриарх Досифей – для меня, если честно, загадка. В справочниках такой текст не упоминается даже в числе сомнительных или подложных.

UPD: см. в комментариях ответ Д. В. Смирнова. Дмитрий Владимирович, большое спасибо за компетентное замечание!

[1] Догматические послания православных иерархов XVII-XIX веков о православной вере. Сергиев Посад, 1995. С. 159–160.
[2] Tertullianus. De praescriptione haereticorum 32 // CCSL. T. 1 P. 212–213.

Дорогие студенты, в ПСТГУ открыт первый тур универсиады "Богословие и гуманитарные науки", надо участвовать)

Все подробности тут:
https://t.me/mastersPSTGU/637

Итак, какой же «вечной и древней» истине, согласно Тертуллиану, не может противиться «ни протяженность времени, ни заступничество высоких особ, ни царская привилегия»?

… Нет, речь не единобрачии (хотя именно церковное благословение на второй брак было одним из пунктов критики Тертуллианом современной ему иерархии). Приведенный выше пассаж представляет собой начальные строки трактата «De virginibus velandis». Заглавие это иногда переводят «О покрывалах девушек», однако, учитывая, что герундив выражает смысл пассивного долженствования, я бы перевел скорее «О том, что девушки должны покрывать [свои головы]» (хотя это слишком громоздко, так что буду рад другим предложениям).

Трактат этот не из самых ранних, относится к т.н. полумонтанистическому периоду, когда Тертуллиан постепенно отходил от Церкви и присоединялся к монтанизму. В самом деле, даже в начальных строках ощущается чрезмерная экзальтация: хотя в целом нравственные увещания девам относительно скромной одежды вполне распространены в святоотеческой традиции (из ближайших по времени к Тертуллиану святых можно вспомнить сщмч. Кипириана Карфагенского, у которого есть трактат со схожим названием – «De habitu virginum» / «Об одеждах девственниц»), но все-таки сопоставление непреложности долга дев покрывать свои головы с непреложностью истины превечного бытия Сына Божия выглядит очень смело…

О защите какого мнения столь ярко пишет Тертуллиан?
Можно писать в комментариях предположения, разгадка - завтра.

Будучи весьма обеспокоен необходимостью [защищать] свое мнение, я выражу также и по-латински [мысль] о том, что…
Я намерен выразить истину, которой не сможет противиться никто: ни протяженность времени, ни заступничество [высоких] особ, ни царская привилегия. Ибо обычай, возымев начало от незнания или простоты, успешно закрепляется в употреблении и начинает борьбу против истины. Но Господь наш Иисус Христос назвал Себя Истиной, а не обычаем. Если Христос – вечен и [существует] прежде всех, то и истина есть нечто вечное и древнее.

Примечательно, что образ эллинов, желающих получить «очное образование» в дальних краях, у блж. Иеронима приводится как параллель к образу христианских проповедников, которых надо услышать вживую, а у свт. Афанасия Великого, наоборот, противопоставляется подлинной безмятежности подвижника:

«Эллины, чтобы обучиться словесным наукам, предпринимают дальние путешествия, переплывают моря, а нам нет нужды ходить далеко ради Царствия Небесного, или переплывать море ради добродетели. Господь еще прежде сказал: Царствие Небесное внутрь вас есть (Лк. 17, 21). Поэтому добродетель имеет потребность в нашей только воле; потому что добродетель в нас и из нас образуется».

(Athanasius Alexandrinus. Vita Antonii 20, 4–5 // SC. 400. P. 188).

Блж. Иероним был безусловно знаком с житием прп. Антония (для западных авторов оно было доступно и в латинском переводе, но Стридонец и так прекрасно знал греческий). Едва ли тут какое-то сознательное противопоставление, но, во всяком случае, некое новое, положительное наполнение образа светской учености.

С днем знаний! Слава Богу, что после пандемии наши школы и вузы вернулись к очному преподаванию, потому что, конечно же, возможность вживую послушать того или иного профессора ничем не заменишь. И, кстати, задолго до всякого онлайн-обучения о значимости личного контакта с преподавателем подробно писал блж. Иероним:

«В древних историях читаем, что некоторые обходили области, путешествовали к незнаемым народам, переплывали реки для того, чтобы лично повидаться с теми, о ком узнали из книг. Так Пифагор посетил Мемфисских жрецов; так Платон с величайшими затруднениями странствовал в Египет и к Тарентинцу Архиту и в ту часть Италии, которая некогда называлась великой Грецией. Великий Афинский наставник, учением которого оглашались академические гимназии, становится странником и учеником, желая лучше скромно выслушивать чужое учение, чем с наглою самоуверенностью проповедовать свое. Наконец, гоняясь за знаниями, как бы рассыпанными по всему земному шару, Платон был захвачен в плен пиратами и продан в подданство жесточайшему тирану (Дионисию Сицилийскому), был пленником, узником и рабом; но как философ, не знал себе соперника. Мы читаем, что к Титу Ливию, испускавшему млечный источник красноречия, приходили некоторые вельможи с краев Испании (из Гадеса) и из пределов Галлии; людей, не любопытствовавших видеть Рим, привлекла слава одного человека.

Но зачем говорить о людях века сего? Апостол Павел, сосуд избранный и учитель языков, сознававший в себе присутствие великого посетителя, о чем говорит так: Вы ищете доказательства на то, Христос ли говорит во мне (2Кор. 13, 3), – сей самый Павел, обошедши Дамаск и Аравию, пришел в Иерусалим, чтобы увидеть Апостола Петра и пробыл у него пятнадцать дней. В продолжение этой таинственной седмицы и осмерицы дней, будущий учитель языков должен был получить проповедническое образование. Спустя четырнадцать лет, апостол Павел, взявши с собою Варнаву и Тита, снова дал отчет апостолам в своем благовествовании, не бежит ли он (и не бежал ли) впустую (ср. Гал. 2, 2). Живой голос имеет в себе какую-то скрытую энергию (nescio quid latentis energiae) и сильнее звучит, предаваясь из уст наставника [непосредственно] в уши ученика».

Hieronymus Stridonensis. Epistola 53, 1–2 // PL. 22. Col. 540–541.

Мы уже обращались к трактату Тертуллиана «О венце [воина]», в котором карфагенский апологет резко порицает обычай ношения венков, посвященных богам. Довольно красочное обличение практики возложения венков на умерших также можно было увидеть у Минуция Феликса.

По-видимому, это довольное общее место для ранних апологетов, не только западных, но и восточных. Очень похожее рассуждение приводится у Климента Александрийского в «Педагоге» – как и Тертуллиан, Климент приводит аргументы из самой античной истории, как и Минуций, критически упоминает о практике увенчивания умерших. Впрочем, едва ли можно говорить о прямом влиянии латинских авторов на александрийца – вполне естественно, что похожие исторические условия рождают похожие рассуждения:

«Но и у древних греков венки не употреблялись. Ведь и женихи <Пенелопы>, и утопающие в неге феаки не пользовались ими. На состязаниях же сначала было вручение призов, затем — собирание наград с присутствующих, потом — обсыпание листьями, наконец— венок, когда в Греции после Персидских войн увеличилась изнеженность. Воспитываемые Логосом воздерживаются от <употребления> венков, не потому что полагают, что они <ими> сковывают тот логос (разум), что находится в мозгу, и не потому что венок является символом дерзких гулянок, но потому что он посвящен идолам.

<…> Ведь если цветы возникли преимущественно ради человека, а неразумные, взяв их, стали употреблять не для собственной пользы, воздавая благодарение <Богу>, но для неблагодарного служения бесам, то необходимо воздерживаться от них за совесть (1 Kop. 10:25,27). Венок же является символом безмятежной беззаботности: потому и покойников увенчивают; по этой причине <увенчивают> и идолов, делом подтверждая, что последние суть мертвецы. Ведь и справляющие вакхические мистерии также не без венков неистовствуют, а когда они возложат на себя цветы, воспламеняются для посвящения в таинства. Разумеется, никоим образом не должно вступать в общение с бесами, да и живой образ Божий не надо увенчивать, как мертвых идолов. <…> Кроме того, безрассудно нам, услышавшим, что Господь был увенчан тернием, обвивать себя цветами, издеваясь над честным страданием Господа».

(Климент Александрийский. Педагог / пер. с древнегреч., вступ. ст. и ком. А.Ю. Братухина. СПб., 2018. С. 211–213).

Хотя учение о приснодевстве Божией Матери представлено у латинских авторов достаточно подробно (можно вспомнить и полемику свт. Амвросия Медиоланского с Бонозом Сардийским, и яркие возражения блж. Иеронима на ересь Гельвидия), тем не менее, у ранних западных отцов можно встретить довольно мало упоминаний об Успении (впрочем, разные анонимные апокрифы об Успении имели хождение в латиноязычной среде). Как отмечают исследователи,

«… при всем разнообразии латинских сказаний об Успении Божией Матери эти сочинения так или иначе восходили к греческим образцам, латинские авторы редко обращались к данной теме... Вероятно, наибольшее развитие почитание Пресвятой Богородицы получило в Риме под византийским влиянием, начиная с понтификата свт. Григория I Великого (590–604)».

(Королёв А. А., Крюкова А. Н. и др. Успение Пресвятой Богородицы // Православная энциклопедия. Т. 70. М., 2023. С. 323–324).

Как кажется, это наблюдение весьма ярко показывает, что отсутствие подробных описаний какой-либо богословской проблемы в трудах святого отца еще не означает безразличия к ней. В целом, свт. Григорий Великий не так уж часто обращается в своих произведениях к образу Богоматери, но, видимо, именно ему принадлежит важная роль в становлении церковной, литургической практики почитания Девы Марии на дораскольном Западе.

С Праздником!

В продолжение разговора о естественнонаучных сборниках Поздней Античности. В поисках информации о латинских переводах «Физиолога» обнаружил следующее исследование, существующее только в формате электронной книги. Возможно, кому-то покажется нелепым ссылаться в научной статье на «WikiReading», но, по-видимому, другого выхода нет.
https://fil.wikireading.ru/110250
Если кто-то уже читал данную работу, буду очень благодарен за отзывы в комментариях.

Начиная со второй половины ХХ в. в научной литературе можно наблюдать пересмотр многих восходящих к эпохе Возрождения штампов о «мрачном средневековье», «темных веках» и т.д. Тем не менее, некоторые исследователи по сей день пишут о раннеевропейском христианстве в чрезвычайно критическом ключе. Вот, например, какие описания приводятся в одной статье об Исидоре Севильском:

«Но вот солнце скатилось к горизонту, мрачные черные тени удлинились, вслед за серыми сумерками падает, как мягкое черное покрывало, темнота. И лишь редкие лучи еще бросают свои отблески на верхушки зданий и венчающих их статуй. Одним из таких последних отблесков ушедшего мира, если не самым последним, стал Исидор Севильский, "энциклопедист темных веков", который жил и творил в Испании в VI и VII веках при визиготских королях.

Сумерки Запада начинались с того, что, как писал в конце IV века историк Аммиан Марцеллин: "Людей образованных и серьезных избегают как людей скучных и бесполезных... Даже те немногие дома, которые в прежние времена славились вниманием к наукам, теперь погружены в забавы позорной праздности... Иные боятся науки как яда; читают с большим вниманием только Ювенала и Мария Максима и в своей глубокой праздности не берут в руки никаких других книг". Но дальше стало гораздо хуже. Во времена Исидора ученость и образованность были уже не просто никому не нужны, а смертельно опасны – за увлечение эллинскими философиями и знание их языка на Западе, теперь уже варварском, можно было поплатиться головой, как это случилось с Боэцием».

(Харитонов Л. А. «Исидор Севильский». Историко-философская драма // Исидор Севильский. Этимологии, или Начала в XX книгах. Кн. I-III: Семь свободных искусств. СПб., 2006. С. 161).

Как кажется, в приведенной яркой цитате присутствуют некоторые натяжки. Так, приведенное в ней свидетельство Аммиана Марцеллина справедливо лишь отчасти, поскольку в конце IV века еще писали свои произведения прекрасно классически образованные свв. Августин и Иероним. Казус Боэция, казненного по политическим причинам, также едва ли можно считать примером антагонизма по отношению к любителям древней культуры. Безусловно, многие церковные деятели данного периода были весьма критически настроены к изучению античной словесности (можно вспомнить письмо свт. Григория Великого, в котором он упрекает Десидерия, епископа Виеннского за преподавание языческих авторов). Но все-таки и тут примечателен факт, что данное преподавание осуществлялось епископом (!), а папа, в свою очередь, не наложил на него никаких прещений (последующее осуждение Десидерия было связано не с любовью к античности, а с клеветой одной знатной дамы, обвинившей его в домогательствах).

В целом же, можно отметить, что, хотя именно гуманитарное образование на Западе в VI – VII вв. действительно претерпевало некоторый кризис, этого нельзя сказать об интересе к естественным наукам: именно в этот период довольно активно переписываются различные трактаты о зоологии, медицине, астрономии и т.д. (и, кстати, даже такой «нелюбитель» античной культуры, как свт. Григорий Великий, очень активно использует в своих проповедях образы растений, животных, камней, звезд и т.д., что свидетельствует о его очевидном знакомстве с разного рода средневековыми естественнонаучными сборниками).

Два года назад в день памяти мч. Лаврентия мы обращались к стихотворению, которое посвятил ему Венанций Фортунат, а сегодня перенесемся на Восток. Надо сказать, что несмотря на весьма ограниченный характер почитания западных святых в Византии и на Руси, именно мч. Лаврентий был и остается довольно известен в православном мире – даже сегодня разве что не в каждом втором храме можно увидеть его изображение на диаконских вратах.

Весьма интересно, каким образом в посвященных ему каноне обыгрывается западный характер происхождения святого:

Я́ко со́лнце, блаже́нне, от за́пада возсия́л еси́, чу́до ве́лие и пресла́вно,/ всю просвеща́я Це́рковь твои́ми блиста́ньми, досточу́дне,/ и согрева́я вся теплото́ю ве́ры,/ те́мже тя вси ублажа́ем [1].

Вот греческий текст:
Ὡς ἥλιος Μάκαρ ἐκ δυσμῶν ἀνέτειλας, θαῦμα μέγα καὶ παράδοξον, πᾶσαν φωτίζων Ἐκκλησίαν, ταῖς σαῖς μαρμαρυγαῖς ἀξιάγαστε, καὶ θάλπων πάντας τῇ ζέσει τῆς πίστεως· ὅθεν σε πάντες μεγαλύνομεν [2].

С одной стороны, «солнце от запада воссиял еси» можно интерпретировать просто как красивую антиномию (ср. известный рождественский образ «Восток с высоты»). Но нет ли тут и отражения напряженности между Востоком и «темным Западом», даже если на момент составления службы отпадение Римской Церкви было еще не окончательным? Ведь образ «темного Запада» присутствует уже у свт. Фотия («мужи, из мрака вынырнувшие, – ибо были они порождением края западного…») [3].

[1] Минея. Август. Ч. 1. М., 2002. С. 294.
[2] https://inagiastriados.gr/files/leitourgika/texts/Aug/10.uni.htm
[3] Фотий Константинопольский, свт. Окружное послание к Восточным Архиерейским Престолам // он же. Антилатинские сочинения. М., 2017. С. 128.

В праздник Преображения поговорим об образе горы Фавор в латинской традиции. Примечательно, что, хотя гора Фавор сейчас в первую очередь известна как «место Преображения», в тексте Евангелия название горы, на которой преобразился Христос, отсутствует, а в Ветхом Завете Фавор упоминается подчас даже как отрицательный образ, например, у пророка Осии: Слушайте это, священники, и внимайте, дом Израилев, и приклоните ухо, дом царя; ибо вам будет суд, потому что вы были западнею в Массифе и сетью, раскинутою на Фаворе. Глубоко погрязли они в распутстве; но Я накажу всех их (Ос. 5, 1–2).

Тем не менее, древняя церковная традиция связывает Фавор со многими значимыми деяниями земной жизни Спасителя. Из латинских отцов о Фаворе особенно много писал блж. Иероним, который сам значительную часть своей жизни провел в Палестине. В частности, Стридонец упоминает предание, согласно которому Фавор является местом не только Преображения, но Нагорной проповеди:

«Некоторые из наших более простых братий (nonnulli simpliciorum fratrum) на основании буквального смысла полагают, что блаженства и остальное, что следует за ними, Спаситель изрек на горе Елеонской [Масличной], что совсем не так, ибо из предыдущего и последующего видно, что это место находилось в Галилее; мы полагаем, что это или гора Фавор, или другая какая-либо гора». [1]

Фавор для блж. Иеронима – одна из наиболее священных библейских возвышенностей, противопоставляемая горам, воспеваемым у язычников:

«О, если бы мне можно было с таким умом переходить не Аонийские горы и вершины Геликона, как воспевают поэты, а чрез высоты Сиона, Фавора и Синая! Если бы мне удалось научить тому, чему я научился, и как бы руками передавать тайны Писания: тогда у нас явилось бы нечто такое, чего не имела ученая Греция». [2]

Такое почтительное, благоговейное отношение к горе Фавор приводит блж. Иеронима к необходимости особым образом истолковать уже упомянутое «мрачное» пророчество Осии о Фаворе: согласно Стридонцу, в данном случае пророк подразумевает еретиков, «извращающих» гору Фавор, которая сама по себе является прекрасной:

«Обвиняются также и князья, потому что они как бы западнею ловили народ и, быв поставлены стражами к Церкви, вводили его в заблуждение. И на высокой и красивейшей (excelso atque pulcherrimo) горе Фаворе, означающей грядущий свет, они устроили засаду, чтобы всех уловляемых заманивать во глубину и заколать для демонов и увлекать жертвы в бездну, чтобы они когда-либо не одумались и не обнаружили сожаления о доме Божием, Церкви». [3]

[1] Hieronymus Stridonensis. Commentarii in Evangelium Matthaei 1 [V, 1–2] // PL. 26. Col. 33.
[2] Idem. Epistola 58, 8 // PL. 22. Col. 585.
[3] Idem. In Osee prophetam 1 [V, 1–2] // PL. 25. Col. 857.

Inseparabiles pinned «Известна шутка о том, что если не можешь в двух словах объяснить школьнику, в чем суть твоей диссертации, то значит, диссертация эта – ни к чему. В принципе, эта шутка во многом правдива, поскольку диссертация, как правило, хоть и содержит несколько тезисов…»

За все то время, которое я занимаюсь свт. Григорием Великим, многие коллеги делились со мной литературой, высылали по запросу какую-то литературу, за что я каждому безмерно благодарен. Конечно, далеко не все статьи, заглавия которых звучали интересно, оказались действительно стоящими исследованиями. Но, пожалуй, самое главное для меня приобретение последнего учебного года – это уникальнейший справочник Р. Годдинга «Библиография о Григории Великом», в котором перечисляется практически все, что было написано в мировой грегориане с 1890 по 1990 гг. Бесконечно преклоняясь перед трудом ученого, который собрал и систематизировал 2608 (!) наименований литературы о святителе, однако хотелось бы также поделиться некоторыми «вопросами и недоумениями».

1) Мне всегда казалось, что ввиду исключительной важности дискуссий о благодати и предопределении для западного христианства – от Августина до Реформации и по сей день, о каждом хотя бы мало-мальски значимом латинском авторе еще в XVI в. должны были быть написаны сотни работ с заглавиями в духе «учение такого-то (имярек) о свободе, благодати и предопределении». В свою очередь, в справочнике о свт. Григории, в разделе «Богословие» подраздел «Сотериология» как таковой отсутствует (!), а в разделе «Антропология» статьи тоже преимущественно совсем по другой тематике – про спор с патр. Евтихием о воскресении, про страдание праведных и т.д. Неужели никто не брался за эту тему? Кажется, вопрос-то очень актуальный и острый – скажем, Кальвин, в целом комплементарно отзывавшийся о свт. Григории как о «последнем римском епископе», в то же время яростно критиковал Двоеслова именно за учение о предопределении…

2) Русские работы в списке отсутствуют. Хотя нельзя сказать, что славяноязычные исследователи полностью исключены из поля зрения – упоминается, скажем, книжка одного поляка, изданная во Львове в 1904 г. (впрочем, тогда-то еще Львов был под Австро-Венгрией – все-таки «просвещенная Европа»🤭). Но, скажем, почему бы не упомянуть работу Ф. И. Успенского «Церковно-политическая деятельность папы Григория I Двоеслова» (Казань, 1901)? Любопытно: составителю были недоступны сведения о русских работах или же он заведомо считал их неоригинальными и неинтересными?

... Так что даже чтение «сухого библиографического справочника» бывает очень занимательным и наводит на размышления...

Эрудиция блж. Иеронима была очень широка. Оказывается, он даже о буддизме что-то слышал.

«Мы представили весьма достаточно примеров христианского целомудрия и ангельского девства из божественных книг. Но из объяснений противника я увидел, что он призывает нас на суд мирской мудрости, утверждая, будто мир никогда не одобрял этого рода жизни, и наша религия ввела новый догмат, противный природе. Поэтому пробегу коротко повествования греческие, латинские и варварские, и покажу, что девство всегда считалось верхом целомудрия. <…> У гимнософистов Индии передается за действительное событие мнение, что Будду, установителя их веры (Buddam, principem dogmatis eorum), родила из бока своего дева».

Hieronymus Stridonensis. Adversus Jovinianum I, 41–42 // PL. 23. Col. 270, 273.

Сегодня в православном календаре значится память мч. Виктора Марсельского (или Массилийского). Это один из очень древних западных святых († ок. 290), но в месяцеслов Русской Православной Церкви его имя было внесено в только в 2017 г. Когда появилось его почитание у греков, сказать не берусь – насколько я понял, никаких древних (и даже метафрастовских) греческих житий не существует, нашел только его житие в «Синаксаре» иером. Макария (Боннэ), но это-то уже ХХ в., так что, видимо, почитание мч. Виктора в грекоязычном православном мире берет начало только в минувшем столетии, в период пробуждения интереса к дораскольным латинским святым в среде западноевропейских греческих диаспор. Если кто-то поправит или уточнит, буду только признателен.

Довольно красочное свидетельство о чудесах на могиле мученика приводит Григорий Турский:

«А у гробницы святого мученика Виктора Массилийского происходят такие удивительные чудеса: часто приходящие туда недужные уходят исцеленными, бесноватые, призывая мученика, очищаются с сильными мучениями. Слуга патрикия Аврелиана ужасно страдал, мучимый демоном, так что много раз сам себя рвал зубами; приведенный в базилику святого, он, когда почувствовал себя опаляемым его святостью, то безумствовал по всей церкви и лишь на третий день ушел исцеленным. Он настолько был награжден за свою крепкую веру, что после, остригши волосы, был посвящен в аббата и настоятельствовал в одном из монастырей».

(Gregorius Turonensis. De Gloria Confessorum 77 // PL. 71. Col. 773).

Остановимся на упоминании монастыря в контексте описания гробницы мученика. Здесь самое главное – не спутать два монастыря, посвященных мч. Виктору – два «аббатства Сен-Виктор». Аббатство Сен-Виктор в Марселе – бенедиктинский монастырь, который был основан, по преданию, еще самим прп. Иоанном Кассианом Римлянином. А аббаство Сен-Виктор под Парижем – монастырь каноников-августинианцев, и основан он был гораздо позже, в XII в. Вильгельмом из Шампо, и именно с парижским аббатсвом связаны имена знаменитых средневековых мыслителей – Гуго Сен-Викторского, Рихарда Сен-Викторского и др.

Безусловно, такие сайты, как Экзегет, Библ Оптина, Азбука и т.д. чрезвычайно удобны для быстрого поиска цитат, так что в любом случае - низкий поклон и благодарность их разработчкам. Но как же внимательно следует перепроверять даже крупные фрагменты текста, чтобы понять мысль изначальную мысль автора!

Мне показалось интересным поизучать толкование слов Христа «да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» (Ин. 17, 21) в латинской традиции. Сходу нашел на просторах интернета следующее толкование, процитированное как фрагмент из трактата «Против Иовиниана» блж. Иеронима:

«"И как Мы — Отец, Сын и Дух Святой — есть один Бог, так пусть и они будут единым народом, то есть подобно возлюбленным чадам, сопричастникам Божеского естества". Назови ее невестой, сестрой, матерью или каким-либо другим словом, Церковь — едина, и она никогда не бывает ни без Жениха, ни без брата, ни без сына. Вера ее одна, и она не бесчестится разнообразием догматов, не разделяется ересями. Она остается девой. И куда бы ни шел Агнец, она идет за ним. И лишь она знает песнь Христа».

Казалось бы, какое возвышенное, одухотворенное святоотеческое толкование! Но весь курьез заключается в том, что если прочитать данный фрагмент в контексте, то он является не богословским комментарием самого блж. Иеронима, а… изложением еретической позиции Иовиниана! В самом деле, хотя напрямую в этой цитате, на первый взгляд, никакой ереси не содержится, но на самом деле данное поэтичное описание единства Церкви по образу Святой Троицы является для Иовиниана одним из важных аргументов в пользу идеи об отсутствии различных степеней блаженства в Царстве Небесном (в свою очередь, блж. Иероним подробно рассматривает вопрос о догматической значимости наличия определенных градаций как для грешников в аду, так и для праведников в раю).

Известна шутка о том, что если не можешь в двух словах объяснить школьнику, в чем суть твоей диссертации, то значит, диссертация эта – ни к чему. В принципе, эта шутка во многом правдива, поскольку диссертация, как правило, хоть и содержит несколько тезисов, выносимых на защиту, а также множество сложных и продуманных аргументов, но все-таки, в конечном счете, отстаивают какую-то простую генеральную мысль, которую не так уж и сложно объяснить неспециалисту (либо исследователь действительно что-то не до конца сам понимает в своей работе).

Когда меня спрашивали, о чем я пишу диссертацию, я довольно долго не мог отделаться от мысли о том, что я действительно не могу как-то в двух словах изложить суть работы и множеством умных слов маскирую собственное непонимание темы. Кажется, после первого года аспирантуры наконец-то удалось сформулировать, о чем же пишу и ради чего.

Итак, если кратко:

Свт. Григорий Великий (Двоеслов), христианский автор VI–VIIв., когда толкует Священное Писание, то во всей истории Ветхого Завета усматривает наряду с прообразами Христа прообразы Церкви. И на первый взгляд, может показаться, что это просто произвольный полет фантазии (в качестве образов Церкви выступают и звери, и птицы, и растения, и луна, и звезды, и ветхозаветные праведники и праведницы и т.д.), и все эти толкования могут представиться какими-то очень натянутыми и искусственными. Но использование этих образов не произвольно и глубоко продумано, и помогает автору раскрыть его основные богословские идеи (что Церковь как общество праведных существовала в Ветхом Завете, но в строгом смысле основана Христом, что к Церкви принадлежат избранные благодатью Божией, что в Церкви на этапе Ее земного пути есть и добрые, и злые, что вне Церкви невозможна святость и мученичество и т.д. и т.п.). И таким образом, свт. Григорий – это не просто моралист-толкователь, благочестивый епископ, который произносит красивые, поэтичные и не поддающиеся никакому анализу проповеди, а систематический мыслитель-богослов.

***
Получилось все равно как-то длинно, но, надеюсь, более-менее понятно. Если сказать еще проще (прошу прощения за намеренно неакадемичное изложение мысли), меня очень раздражает, когда в исследовательской литературе свт. Григория Великого представляют либо какого-то крепкого хозяйственника и эффективного администратора, политика и миссионера, либо (это тоже модный тренд), как некого неотмирного созерцателя, которому была чужда какая-либо строгость мышления. Все-таки стремление к богословской четкости, верности догматическим истинам – не в эпоху схоластики зародилось, а имело место на протяжении всей христианской истории…

Позднеантичная и раннесредневековая христианская литература на латыни: в помощь изучающим. Часть 3. Марий Викторин. #грелат_заметки (№ 83)

В прошлый раз в рамках цикла о латинской христианской литературе поздней античности и раннего средневековья мы говорили о Вульгате, было это два месяца назад, а сегодня у нас самый непростой представитель латинской патристики – Марий Викторин. “Victorinus, natione Afer, Romae sub Constantio principe rhetoricam docuit et in extrema senectute Christi se tradens fidei scripsit aduersus Arium libros more dialectico ualde obscuros, qui nisi ab eruditis non intelliguntur, et Commentarios in Apostolum”, - как писал блаженный Иероним.

ИССЛЕДОВАНИЯ. В качестве всестороннего введения неплоха небольшая книжка Алексея Фокина “Христианский платонизм Мария Викторина” (2007). Лаконичное и довольно чёткое изложение целого ряда западных исследований, которое помогает разобраться с основными источниками, положениями и влиянием богословско-философского учения Мария Викторина. Но есть в ней и некоторые существенные проблемы. К примеру, игнорируются важные дискуссии о явных параллелях между некоторыми гностическими текстами и трудами М. В., периодически смешиваются понятия прямого влияния и параллелей, отсутствует аргументация, почему принимается атрибуция анонимного комментария к Пармениду, предложенная Пьером Адо и пр. Тем не менее, книгу проштудировать полезно (ибо она – довольно ценное обобщение для русскоязычного читателя), чтобы затем перейти к новейшей монографии Florian Zacher “Marius Victorinus als christlicher Philosoph: Die trinitätstheologischen Schriften des Gaius Marius Victorinus und ihre philosophie-, kirchen- und theologiegeschichtlichen Kontexte” (2023). Здесь довольно подробное рассмотрение: от истории изучения наследия богослова и проблем реконструкции его биографии до анализа литературных структур сочинений и ключевых тем (Троица, душа, материя). Контекстуальный подход обозначен в самом названии. Примечателен объёмный сборник “The Philosophy, Theology, and Rhetoric of Marius Victorinus” (Edited by Stephen A. Cooper, Václav Němec, 2022), где предостаточно ценных статей, анализирующих риторическое наследие философа, его гимны, метафизические схемы, связи с гностицизмом, влияние на Августина и пр…

Увы, так получилось, что я каким-то непонятным образом умудрился потерять сканы прекрасных трудов Pierre Hadot, ключевого специалиста по нашему автору: “Porphyre et Victorinus” (1968) и “Marius Victorinus. Recherches sur sa vie et ses œuvres” (1971). Они заслуживают самого внимательного прочтения.

ИЗДАНИЯ. В 1960 году в серии “Sources Chrétiennes” вышла двухтомная билингва с триадологическими трактатами, подготовленная Paul Henry и Pierre Hadot. В первом томе – обстоятельное введение, текст и перевод, а в втором – подробнейший комментарий (жемчужина!). Позднее благодаря стараниям этих авторов и Franco Gori (он отвечал за вторую часть) в серии “Corpus scriptorum ecclesiasticorum Latinorum” было опубликовано критическое издание как трактатов о Троице, так и экзегетических работ (1971, 1986). Трактаты о Троице впоследствии переводились на английский (Mary Clark, 1978), итальянский (Claudio Moreschini, Chiara Tomassi, 2007), русский (Алексей Фокин, замечу: некоторые переводы А. Р., насколько понимаю, пока официально не публиковались и существуют лишь в черновых вариантах). Stephen Cooper в 2005 перевёл комментарии богослова к Посланию к Галатам (обратите внимание на предисловие). Указанные издания прикрепляю к записи. К сожалению, критические издания Albrecht Locher (“Bibliotheca Teubneriana”), выходившие параллельно с CSEL, мне не попадались, как и “Marius Victorinus, Commentarii in Epistolas Pauli ad Ephesios, ad Galatas, ad Philippenses. Editionem criticam cum prolegomenis, Italica interpretatione, notis et indicibus curauit F. Gori” (1981).

По соответствующим хештегам на дружественном канале NonΘλαττόθρατ можно найти весьма доступно изложенные и в то же время качественные обзоры по латинской христианской литературе.