Между нами говоря

«Добрый день! Ситуация такая: у меня проблемы с “фоновым” режимом психики и внутренним диалогом. Если я не увлечена чем-то, будь то идея, занятие или эмоция, я часто начинаю чувствовать дискомфорт. Например, мне очень сложно ходить на прогулки. Из-за невозможности уйти в фоновый режим я словно проваливаюсь в пустоту, в которой очень некомфортно и неясно, за что вообще можно зацепить внимание. Начинаю чувствовать каждый свой шаг и каждое сказанное себе слово... Это словно чрезмерное некомфортное сосредоточение на текущем моменте. Можете подсказать, с чем это в теории может быть связано и что с этим можно попробовать сделать? Спасибо!»

Привет! Если я правильно понимаю, вам трудно находиться в состоянии, когда ваше внимание ни на чём активно не сосредоточено, есть потребность постоянно на что-то отвлекаться и чем-то себя занимать. Можно предположить, что таким образом вы защищаетесь от тревожных или болезненных переживаний, не даёте им возможности проявиться. Для того, чтобы проверить эту гипотезу и лучше понять описываемое вами состояние пустоты и дискомфорта, можно начать с постепенного знакомства с ним: ограничить время (например, поставить таймер на пять минут), дать себе побыть в тишине и одиночестве и понаблюдать за тем, что именно происходит внутри вас. Какие эмоции вы испытываете, сталкиваясь с пустотой? Как она ощущается в теле? Какие мысли приходят в голову, какие образы рождаются? Вспоминается ли вам что-то, или, напротив, вы цепляетесь вниманием за то, что окружает вас в данный момент? Если второе, то может ли это быть попыткой отвлечься от того, что происходит у вас внутри?

Если вам очень трудно выдерживать это состояние, можно помочь себе, записывая всё, что приходит на ум. Тут важно заботиться о себе и сверяться со своими ощущениями — если вы почувствуете, что даже на небольшом отрезке времени дискомфорт становится непереносимым, то лучше будет попробовать разобрать происходящее вместе с психотерапевтом. В целом ощущение внутренней пустоты нередко встречается у людей, переживших травмирующие события (особенно в раннем возрасте); если это перекликается с вашим опытом, то такое наблюдение за своим состоянием может стать отправной точкой для работы с травмой. Главное — беречь себя и помнить о том, что вы всегда можете обратиться за помощью, если почувствуете, что она вам необходима.

#поговоритьобэтом

Не раз встречала в психологическом сообществе дискуссии на тему «надо ли говорить, что ты ЛГБТ-френдли?» с аргументами в духе «если я психолог, то я по умолчанию френдли ко всем, зачем отдельно выделять какую-то группу, это только способствует разобщению». Для меня открытое обозначение моего желания и готовности работать с негетеросексуальными, трансгендерными, полиаморными людьми является принципиальным моментом, и вот почему.

Позиция в духе «мне не важна сексуальная и гендерная идентичность клиента, потому что все люди равны, я отношусь к каждому как к уникальной личности и не разделяю людей на категории» — это привилегия, доступная тем, кто сам не принадлежит к той или иной уязвимой группе. Специалисты, заявляющие, что они не делают различий между гетеросексуальными/цисгендерными клиентами и представителями ЛГБТК+ сообщества, вроде бы демонстрируют таким образом отсутствие предубеждений — но на самом деле закрывают глаза на те специфические трудности, с которыми сталкиваются ЛГБТ-персоны. Невозможно не замечать различий, когда твоя собственная жизнь становится небезопасной из-за того, что ты не вписываешься в представление большинства о «норме». Значительная часть негетеросексуальных и трансгендерных людей, особенно в России, испытывает постоянный стресс меньшинств, который складывается из множества факторов, от бытовой агрессии до институционализированной дискриминации (с недавних пор — аж на уровне Конституции). И пока я говорю, что незачем разделять людей на группы, потому что все должны жить дружно и любить друг друга — я игнорирую этот опыт, вычеркиваю его из своей картины мира.

Замечать различия — не значит относиться к кому-то хуже или лучше на основании любого аспекта его идентичности. Это значит — учитывать специфические сложности, с которыми сталкивается человек в связи с его идентичностью. Это значит — быть в теме, изучать особенности взаимодействия с такими клиентами (например, в проекте «Тебе поверят», где я работаю, все специалистки прошли обучающий курс по работе с ЛГБТК+ персонами), знать корректные термины и стоящий за ними смысл, не искать внутренние конфликты и психологические проблемы там, где в основе трудностей клиента лежит несправедливое социальное устройство и порождаемый им травмирующий опыт дискриминации и стигматизации. В воображаемом счастливом будущем, где гомофобия и трансфобия превратились в страшилки из дремучего прошлого, необходимость в таких приписках, может быть, и отпадёт, но делать вид, что это будущее уже наступило, кажется мне, мягко говоря, лукавством.

«Здравствуйте. Несколько лет работала с психологом из-за тревоги, истерик, боязни общения, пристрастия к алкоголю, булимии и других проблем. Достигли хороших результатов. Полгода назад вскрылась детская травма. Раньше я не испытывала вообще никаких эмоций по поводу тех событий и думала, что они никак на меня не повлияли. Как будто это было не со мной, вообще ни с кем будто бы. А в этом году внезапно меня захлестнули страшные эмоции. Я постоянно плакала, даже в автобусе или на работе. Испытывала обиду, ненависть ко всему миру. Много пила, засыпала прямо в коридоре квартиры. Продолжалось это где-то два месяца. Психолог говорит, что раньше психика меня защищала, рационализируя травму, а теперь есть ресурсы её пережить. Я живу дальше и понимаю, что очень изменилась. Была целеустремлённость, честолюбие, а теперь живу так, как нравится. Стараюсь лишний раз не напрягаться. Растворяюсь в общении, не слежу за собой, не стараюсь казаться умной и весёлой, как раньше, не пытаюсь нравиться тем, кто мне не интересен. Не стремлюсь к огромной зарплате, живу с достаточной, но на комфортной работе. Решила не учиться в аспирантуре, хотя всегда к этому шла. Мне стало все равно на чувства родных, хотя раньше я стараюсь о них позаботиться, порадовать, приехать, чего-то достигать, чтобы они были довольны. Просто живу, хожу, читаю, играю в компьютер, сплю. Пить почти перестала, переедать расхотелось. Стало пофиг даже на вес и фигуру: удобно — и пойдёт. Я как будто другой человек. Мне это странно. Неужели я 28 лет прожила не собой, пока из меня не вытекла вся та хтонь? Как жить с тем, что это травма моя прожила все эти годы, а не я? Как жить с тем, что вот этот совершенно обычный, скучный человек без желаний и стремлений — я?»

Привет! Ваш рассказ вызвал у меня смешанные, сложные чувства. Вы пишете о том, что стали жить так, как нравится — но по тексту не кажется, что вы получаете от этого удовольствие. Возникает ощущение, будто бы вы сняли с себя тяжёлый груз, а что обнаружилось под ним — пока не очень понятно, видны лишь смутные очертания. У меня сложилось впечатление, что вы продолжаете проживать свой травматический опыт, просто сейчас на смену шоку, боли и ужасу пришла апатия и ангедония. Зачастую это важный этап, который нельзя проскочить, но вряд ли его можно назвать финальным. Переосмысление своего прошлого опыта, обнаружение сильных болезненных чувств там, где раньше была глубокая заморозка, может стать настоящим потрясением, ведущим к изменению картины мира и переоценке существующей системы ценностей; возможно, сейчас вы находитесь на том отрезке пути, где ценности, которых вы придерживались раньше, перестали быть для вас значимы и актуальны, а новые пока не сформировались. Мне кажется очень важным в такой ситуации продолжать психотерапию, которая может помочь обнаружить в этой новой реальности себя и заполнить свежими смыслами те пустоты, которые образовались на месте отжитого.

Что касается ваших вопросов, то я бы предложила поразмышлять вот о чем: с одной стороны, да, наш опыт сильно влияет на нас, и некоторые реакции, чувства, убеждения, появившиеся в результате травмы, могут играть значительную роль в нашей последующей жизни. Какие-то из них подвергнутся пересмотру, какие-то, возможно, станут частью личности, но в любом случае меняться в результате сильного внешнего воздействия — вполне естественно для человека как для открытой системы, находящейся в непрерывном взаимообмене с миром. С другой стороны, весь ваш опыт, каким бы он ни был, произошёл именно с вами, ваша личность как-то воспринимала происходящее, реагировала на него тем или иным образом, позже — перепроживала поднявшиеся чувства заново, и так далее. Ваша глубинная суть, то, что мы имеем в виду, когда говорим «я», была — и остаётся — с вами на протяжении всего вашего пути. Именно на неё вы опираетесь сейчас, переживая столь значительные изменения в своём состоянии и взгляде на мир. И в этом смысле человек всегда несоизмеримо больше, чем его травма, даже если изнутри это ощущается иначе.

#поговоритьобэтом

Впервые с начала пандемии побывала на Existential Talks — это «философские встречи для всех», как их называют организаторы, с заранее заявленной темой. В этот раз мы обсуждали боль. Не сразу удалось определить предмет дискуссии, поэтому разговор шёл несколько вразнобой, буквально по выражению «у кого что болит», но отдельные мысли и отклики остались со мной и после встречи.

В частности, мы говорили о боли, с которой сталкиваются дети в процессе взросления, и о том, что в определённой степени боль необходима для развития: набивая шишки и синяки и царапая коленки, ребёнок знакомится с окружающим миром, постигает причинно-следственные связи, учится распознавать опасности. Эмоциональная боль также кажется непременной спутницей взросления: мы можем испытывать боль, когда нам говорят «нет», когда наши интересы не совпадают с чужими, когда что-то идёт не по плану; если говорить в целом, столкновение с окружающим миром, который далеко не всегда соглашается прогнуться под нас, вряд ли может быть безболезненным. Такую боль можно, пожалуй, назвать естественной — через неё мы учимся сосуществовать с другими людьми на одной планете и принимать данности бытия такими, какие они есть.

Но есть и особый вид боли, порождаемый насилием. Это боль человека, превращённого в объект, в вещь. Насилие любого рода — это в первую очередь злоупотребление властью, использование другого против его воли для удовлетворения собственных потребностей. Насилие над ребёнком со стороны значимых взрослых разрушает доверие людям и миру; если оно чему-то и учит, так это тому, что «со мной так можно» — именно к такому выводу часто приходит ребёнок, неспособный постигнуть страшную правду о том, что его любимые люди могут желать ему зла. Чувства вины, стыда и собственной «поломанности» — такое наследство забирает в свою взрослую жизнь ребёнок, подвергающийся насилию. Эта боль не способствует развитию, она скорее вынуждает как-то адаптироваться к ней, условно говоря, «расти вокруг неё», развивая защитные механизмы, которые зачастую сами по себе оказываются разрушительными (в попытках справиться с болью человек может прибегать к селфхарму, рискованному сексуальному поведению, в крайних случаях — к суициду). Это, безусловно, не значит, что с такой болью нельзя справиться: поддерживающее окружение, безопасная обстановка, психотерапия, поиск и реализация своих ценностей и смыслов — всё это помогает перепрожить и смягчить боль, хоть она и вряд ли сможет уйти насовсем. Но я не могу смотреть на боль, порождаемую насилием, как на естественную, даже несмотря на то, что насилие в той или иной степени пронизывает всю нашу жизнь. Наверное, разница здесь в том, что боль от столкновения с миром помогает обнаружить свои и чужие границы, а боль от насилия их разрушает, вынуждая человека собирать себя по крупицам, постепенно возвращая утраченное чувство собственной ценности и цельности.

«Здравствуйте. Мне 22 года. Я уже закончила университет и работаю, но в то же время у меня нет понимания того, что именно в жизни мне интересно и чем бы я хотела заниматься. Интересы очень разные и довольно поверхностные, ведь даже чтобы освоить одну область, надо очень много стараний. Как будто не могу остановиться на одном или признать, что у меня есть ограничения. При этом часто завидую успешным людям. Когда слышу, что кто-то хорош в конкретном деле, думаю, как бы начать этим заниматься тоже. Я понимаю, что даже если буду стараться заниматься одним делом, а не разбрасываться в разные стороны, все равно вряд ли стану в нем очень хороша. Это мало кому удается. Как признать, что я посредственный человек?»

Привет! Я бы предложила переформулировать ваш вопрос так: «как признать, что я человек». Человек, которому может быть трудно выбирать, поскольку выбор одной альтернативы неизбежно отменяет другие, а не-делание выбора позволяет оставаться в приятной иллюзии того, что перед вами открыты все дороги и мир полон безграничных возможностей. Вы пишете, что вам трудно принять собственные ограничения, и это тоже очень понятная человеческая история: наша жизнь действительно маленькая и хрупкая, мы вряд ли можем успеть глубоко погрузиться во всё, что нас увлекает, и чем больше у нас появляется обязательств (что неизбежно сопутствует взрослению), тем чаще нам приходится оставлять за бортом жизни интересы и занятия, которые перестают в неё вмещаться. Признавать и проживать эту вечную нехватку и недостаточность, невозможность всё объять и всё успеть, неизбежную ограниченность существования в принципе, может быть очень горько — но это та экзистенциальная задача, которую каждому из нас предстоит решать на протяжении жизни.

При этом я бы предложила более пристально рассмотреть те идеи, из которых вы, как мне кажется, исходите в своих размышлениях. Скажем, идею о том, что иметь много поверхностных интересов — это плохо, и нужно обязательно стать мастером своего дела в чём-то одном. Это говорит ваше внутреннее чувство, потребность реализовать свои смыслы и ценности через постепенное погружение в какую-либо сферу деятельности, или же это скорее социальные установки (в духе того, что родители любят говорить детям — «вечно ты всё пробуешь и бросаешь, не можешь толком ничего довести до конца»)? Важен ли вам успех как результат хорошей работы или же успех сам по себе? На основании чего вы определяете себя как «посредственного человека»? У меня сложилось ощущение, что высокие требования к себе в вашем случае действуют демотивирующе, лишая вас веры в свои силы и желания что-либо пробовать — зачем пытаться, если вы всё равно не станете лучшей. Мне в этом смысле нравится идея психоаналитика Дональда Винникота о «достаточно хорошей матери», которая легко переносится и на другие сферы жизни: вы не обязаны покорять вершины, в одиночку останавливать мировые войны и получать все Нобелевские премии разом (хотя это, несомненно, было бы приятно), но у вас точно есть возможность стать достаточно хорошей специалисткой в любом деле, к которому у вас есть склонность (и условия для того, чтобы ему обучиться). Мне кажется, что для того, чтобы получать удовлетворение и отдачу от работы, совершенно не обязательно быть в ней общепризнанно самой лучшей — возможно, даже наоборот, ведь положение «достаточно хорошей» (мне это определение всё-таки нравится куда больше, чем «посредственной») лишено неподъёмного груза ответственности, ложащегося на чемпионов. Для меня это тоже — про принятие своих ограничений, которое может помочь увидеть те возможности, которые у вас на самом деле есть, вместо того, чтобы позволять фантазиям о головокружительном (и одновременно недостижимом) успехе останавливать вас от действий в реальном мире.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения: @seasounds или анонимно по ссылке.

Большинство людей, которых я встречала, включая меня саму, с трудом переносят молчание в терапии. Чаще всего оно вызывает тревогу, ощущение, что возникшую пустоту необходимо чем-то заполнить; это может быть связано с представлением о паузах как о бессмысленной, «неэффективной» трате времени, или с идеей о том, что клиент обязан говорить, а если он замолкает, то перестаёт оправдывать ожидания терапевта, или с рождающимся в молчании чувством одиночества, брошенности. Я не стремлюсь специально создавать паузы в разговорах с клиентами, но когда они возникают естественным образом, могу предложить попробовать задержаться в них и обратить внимание на возникающие чувства, многим из которых в непрерывном потоке речи не остаётся места. Молчание может открыть нам обоим много интересного: например, может обнаружиться, что человеку невыносимо находиться под внимательным взглядом другого, что быть замеченным ощущается как быть пойманным, разоблачённым. В других случаях подспудная тревога, которую клиент в обычной жизни пытается заглушить всеми возможными способами, в тишине получает возможность наконец-то обнаружить себя. Молчание может многое сказать и о терапевтических отношениях, о степени близости и доверия в них, о том, насколько безопасными они ощущаются.

При этом молчание, безусловно, бывает качественно разным, и если в одних случаях долгая пауза или даже целая сессия, проведённая в тишине, может иметь глубокий терапевтический смысл, то в других она может сработать на увеличение дистанции, усиление стыда или разрыв контакта. Для меня процесс взаимодействия с тишиной ощущается как глубоко интуитивный; я не всегда могу рационально объяснить, почему в одних случаях мне важно выдержать паузу, а в других я скорее поинтересуюсь у клиента, как он чувствует себя, когда мы молчим. Одно я за время работы поняла точно: молчание в терапии требует не менее внимательного и уважительного отношения, чем речь. Без пробелов текст становится нечитаемым, паузы в поэзии несут не меньше смысла, чем слова, молчать может только тот, кто умеет говорить. И если давать тишине возникать, хотя бы иногда, преодолевая тревогу и неловкость, можно обнаружить, что некоторые вещи можно по-настоящему понять или прочувствовать лишь в молчании, в поле напряжения между мной и другим, в пустом пространстве, лишённом защитных конструкций из слов.

«Здравствуйте! У меня ситуация такая: с 10 класса я встречалась с молодым человеком, жили вместе, но полгода назад, спустя больше 6 лет отношений, он меня бросил. Пока мы были вместе, мы много ссорились, я часто истерила, он ревновал, у меня даже появлялись мысли о суициде от чувства никчемности. Злодеем или абьюзером он не был, просто мы оба очень упрямые со взрывными характерами. При этом я также работала на нелюбимой работе. После расставания моя жизнь, кажется, стала лучше: нет истерик, взаимных придирок. Я нашла новую работу, которая мне очень нравится. Занялась своей внешностью и стала лучше выглядеть. Записалась на курсы, снова начала развиваться, учиться новому. Однако меня преследует ощущение, что жизнь без отношений не имеет смысла, стоит гораздо меньше. Я как будто бы не могу вспомнить, как я жила до отношений, чем я жила, почему я не считала себя неполноценной. Я забыла, каково это — жить одной, для чего вообще жить. Я понимаю, что я сейчас всё делаю на злой мотивации доказать кому-то что-то. Но мне кажется, она слабеет, а другой мотивации у меня нет. И от этого мне становится страшновато.»

Привет! Сочувствую вам, проходить через расставание после стольких лет отношений должно быть тяжело, и тот факт, что отношения были сложными, проблемными, может ещё больше затруднять переживание утраты, сопутствующее разрыву. Читая ваш текст, я задавалась вопросом — что на самом деле происходило в ваших отношениях, что именно вызывало у вас настолько сильное ощущение собственной никчемности, что единственным выходом казалась смерть? В связи с чем вы, как вы пишете, истерили? Как вы относились к ревности со стороны партнёра, как она влияла на вас? Вы говорите, что отношения не были абьюзивными, и мне не хватает информации, чтобы обоснованно в этом усомниться — тем не менее, ощущения от вашего текста у меня остались тяжелые, как будто бы фраза «мы оба очень упрямые со взрывными характерами» до конца не объясняет ни ваших чувств внутри отношений, ни вашего состояния сейчас. Иногда для того, чтобы осмыслить отношения со значимыми для нас в прошлом людьми, посмотреть на них свежим взглядом, нужна дистанция — и пространственная, и временная; возможно, полугода для этого недостаточно, но если говорить о будущем, то я бы предложила вам попробовать поискать ответы на те вопросы, которые я сформулировала выше. Чем лучше вы будете понимать, что именно повлияло на вашу самооценку таким разрушительным образом, тем легче будет найти способы её укрепить.

Вы встречались с этим этим молодым человеком с 10 класса, то есть с подросткового возраста; по большому счёту, это значит, что вы провели рядом с ним всю свою взрослую жизнь. Вы росли и развивались вместе, и, пожалуй, неудивительно, что сейчас вы не можете вспомнить, чем вы жили до отношений, ведь тогда вы наверняка были другим человеком. Сейчас вам открылась возможность заново познакомиться с собой, узнать, что для вас значимо и ценно, в чём вы видите смысл, ради чего готовы вставать по утрам. Вы чувствуете, что жизнь без отношений будто бы не имеет смысла, но ведь одни отношения в вашей жизни остаются всегда, отношения с самым важным для вас человеком — самой собой, и сейчас у вас есть шанс наладить и углубить их. Любые отношения начинают ощущаться более значимыми по мере того, как мы вкладываем в них своё внимание и силы, и отношения с собой — не исключение. Процесс выстраивания своей идентичности, отдельной от других людей, может быть непростым, но мне кажется, что со временем это может помочь вам найти новую мотивацию для жизни, основанную уже на ваших собственных потребностях, желаниях, ценностях и мечтах.

#поговоритьобэтом

Я наконец-то ответила на большую часть накопившихся вопросов и готова принимать новые: в личные сообщения (@seasounds) или анонимно по ссылке.

Одна из важных задач психотерапии — научиться распознавать, называть, выражать и осмыслять свои чувства. Это помогает обрести над ними власть в тех случаях, когда эмоции зашкаливают, и получить к ним доступ тогда, когда чувства подавляются. Этот процесс неизбежно приводит к тому, что человек становится более честным с собой, лучше видит свои мотивы; утешительные рационализации практически перестают работать, и хотя порой это ощущается дискомфортно (ведь самообман бывает так сладок), в целом, мне кажется, трудно спорить с тем, что осознавать себя — это скорее хорошо, чем плохо.

Но бывают ли исключения? Бывает ли «слишком много терапии»? По моим наблюдениям, как у самих психологов, так и у клиентов, которые проходят длительную психотерапию, со временем вырабатывается привычка к саморефлексии (и, хотя и в меньшей степени, к анализу поведения окружающих людей), и, как и любую хорошую идею, эту тоже можно довести до абсурда. В некоторых случаях наблюдение за своими переживаниями становится похожим на полицейский надзор; мы начинаем скрупулезно анализировать и «допрашивать» каждое своё чувство и состояние, что может лишать нас возможности по-настоящему присутствовать в моменте. Мне кажется важным в таких случаях стараться давать себе передышку, учиться до определённой степени отпускать себя на волю, отдаваться потоку чувств, а не пытаться обязательно разобрать их по косточкам, как только они возникают (конечно, если окружающая обстановка при этом ощущается как достаточно безопасная). Для меня такое разрешение себе просто быть тесно связано с доверием себе; в конечном итоге, не обязательно постоянно следить за собой, если я ни в чём себя не подозреваю.

А ещё бывают случаи, когда умение закрываться от своих чувств оказывается не менее важным, чем умение их проживать. Хороший пример — восприятие новостей; если я позволю себе в полной мере переживать весь комплекс эмоций, вызванный информацией о событиях, к которым я неравнодушна (начиная от итогов выборов и заканчивая глобальным потеплением), я крайне быстро выгорю и утрачу способность делать хоть что-то в никак не располагающих к этому обстоятельствах. Я замечаю, как порой прилагаю вполне сознательные усилия к тому, чтобы не давать случайно увиденным заголовкам задевать меня, будто бы закрываю некую заслонку внутри, чтобы поберечь свои больные места. И да, это противоречит важной для меня идее об открытости миру, но мне кажется, что всему есть своё время и место. В конце концов, я совсем не стремлюсь к тому, чтобы превратиться в идеально функционирующую, полностью осознающую себя и лишённую недостатков машину; напротив, я верю, что терапия помогает людям быть более человечными, а значит — несовершенными, не всегда понимающими себя и других, способными делать глупости и ошибаться в выборах, одним словом — живыми.

«Общество достижений, в котором всё возможно, всё является инициативами и проектами, не даёт доступа к любви как к ране и страсти»

Это цитата из графического романа Лив Стрёмквист «Расцветает самая красная из роз», посвящённого тому, как меняется представление о романтической любви в эпоху позднего капитализма (то есть нашу). В ироничной, живой и страстной манере Стрёмквист пересказывает философские и социологические теории, объясняющие, как культура крайнего индивидуализма, научного взгляда на мир и стремления к рациональному выбору лишает современных людей самой возможности любить, то есть видеть Другого, меняться под его воздействием, страдать от любовных мук, иными словами — «падать в любовь» (буквальный перевод английского выражения fall in love). На самых разных примерах, от Леонардо ди Каприо и героинь «Секса в большом городе» до Сократа и возлюбленной Байрона Каролины Лэм, авторка показывает, как менялся взгляд на любовь: от веры в судьбу, от которой нельзя укрыться, которая является человеку как божественный дар и проклятие одновременно, к представлению о любви как о проекте, успешность которого становится ещё одной галочкой в списке достижений, или же — как о химическом процессе, игре гормонов, лишённой какого-либо высшего смысла.

Очень многое в книге Стрёмквист перекликается с моими ощущениями, и я однозначно рекомендую её к прочтению — читается она легко, при этом пищи для размышлений даёт на многие дни вперёд. Но, пожалуй, мне в рассуждениях авторки не хватило внимания к важной, на мой взгляд, причине смены парадигмы, которую она описывает: распространённости насилия внутри романтических отношений, которая не так давно наконец попала в фокус общественного внимания. Стрёмквист с наслаждением описывает любовные безумства героев и героинь прошлых веков, которые не боялись рисковать, страдать, сталкиваться с отвержением, быть открытыми в своих чувствах; это и вправду звучит соблазнительно, если не задумываться о том, скольких женщин, вступающих в отношения с мужчинами, такое «падение в любовь» как в бездну привело к физическим и психологическим травмам и к смерти. Я обеими руками поддерживаю идею о том, что механистический выбор партнёра как товара в магазине, стремление любой ценой избежать боли и сохранить своё «я» совершенно неизменным, зацикленность на себе и на желании в первую очередь быть любимым, а не дарить любовь — всё это увидит человека от возможности по-настоящему влюбляться и любить; но и альтернатива, предлагаемая Стрёмквист, которую она иллюстрирует строчками из песни Лави Остин «Bad Luck Blues» («Какой смысл жить, если ты не можешь быть с любимым мужчиной? Лучше умереть, отдать душу создателю на небесах»), скажем честно, не кажется мне особенно привлекательной. Я верю, что можно любить, меняясь, но не теряя себя, отдаваясь чувству, но не ценой своего здоровья и жизни. Примерно так, как пишет об этом одна из главных героинь книги, социологиня Ева Иллуз:

«Влюблённость может случиться с кем угодно, и любовь действительно слепа — но для продолжительной любви нужны широко открытые глаза, которые день за днём могут выдерживать интенсивный взгляд другого человека. Быть любимым — это как проходить через что-то вроде медленной проявки фотографии: мы постепенно обнаруживаем перед другим своё истинное лицо, цвет, форму и глубину нашего «я». <…> Любовь видит и знает, быть любимым — значит быть увиденным и познанным».

#рекомендации

«Как вы считаете, могут ли фильмы ужасов помочь справиться с тревожностью? Читала, что таким образом у организма есть возможность дать выход страху, и он как будто не перетекает в повседневную жизнь.»

Привет, спасибо за интересный вопрос! Я провела небольшое исследование и выяснила, что для некоторых людей с тревожными расстройствами фильмы ужасов действительно могут иметь терапевтический эффект. Специалисты называют несколько возможных причин:

📍 Они помогают конкретизировать страх. Говоря экзистенциальным языком, тревога всегда стремится стать страхом, ведь страх, в отличие от тревоги, имеет конкретный вызывающий его объект, с которым можно как-то взаимодействовать (нападать, убегать, прятаться). Человек, поглощённый тревожными мыслями обо всем сразу, погруженный в сожаления о прошлом или волнения о будущем, может благодаря фильму ужасов переключиться на конкретный пугающий объект и тем самым дать выход своим переживаниям.

📍 Они могут давать ощущение контроля. В определённой степени просмотр хорроров работает по принципу экспозиционной терапии: человек встречается со своим страхом в безопасной обстановке, осознавая, откуда исходит угроза (в данном случае — с экрана), и имея возможность в любой момент остановить происходящее. Таким образом он развивает способность выдерживать тревогу и регулировать своё эмоциональное состояние.

📍 Они учат отличать реальную опасность от вымышленной. Для многих людей с тревожными расстройствами характерна гипербдительность и повышенная чувствительность к опасности, что нередко приводит к срабатыванию «ложной сигнализации», когда человек реагирует на угрозу, которой на самом деле не существует. На уровне тела просмотр фильма ужасов мало отличается от столкновения с реальной опасностью, он точно так же активирует симпатическую нервную систему, приводя нас в состояние боевой готовности; при этом человек может увидеть, что хотя его мышцы напряжены, дыхание сбивается, а сердце стучит в ушах, на самом деле ему ничего не грозит. Эта способность отделять реакции тела от реальной ситуации может постепенно развиваться и в обычной жизни.

📍 Они приносят облегчение. Любой фильм ужасов рассказывает историю, у которой есть завязка, кульминация и финал, в котором конкретный источник опасности чаще всего оказывается побежден. У зрителя появляется возможность пережить катарсис, или, говоря языком физиологии, завершить цикл стресса, получив выброс дофамина и сопутствующее ему чувство удовольствия и успокоения.

Важно оговориться, что всё это не универсально, и есть немало людей, чья тревожность от просмотра фильмов ужасов лишь повышается (я в их числе). Зрителей с травматическим опытом столкновение с триггерами в сюжете фильма может и вовсе привести к ретравматизации. Поэтому такую своеобразную форму терапии стоит использовать с осторожностью и только при большом желании; тревожным людям, которые не получают удовольствия от просмотра хорроров, он скорее может навредить, чем помочь. Также хочется заметить, что речь здесь идёт исключительно о работе с симптомами — при этом тревога не возникает на ровном месте, у неё всегда есть внутренняя логика и смысл, и хотя различные практики, снижающие интенсивность тревожных симптомов, могут приносить временное облегчение, это, на мой взгляд, не отменяет необходимости более глубинной работы по поиску и осмыслению источников тревоги.

#поговоритьобэтом

Смотрела фильм о человеке, который так боялся умереть, что забывал жить, и думала о том, как мои собственные переживания, связанные со смертью, влияют на мою жизнь. За время пандемии я стала гораздо более чувствительной к этой теме, чем раньше, и это ощущается как дар и как проклятие одновременно. Я остро чувствую уходящее время, чувствую, как с каждым днём у меня становится всё больше прошлого и всё меньше будущего, и это простое осознание со временем привело к тому, что я совсем иначе стала смотреть на свои повседневные выборы. Если у меня так мало времени, то что я на самом деле хочу с ним делать? Хочу ли я вместить в отведённое мне время этот сериал/поездку в это место/общение с этим человеком? Я вижу, как каждый мой выбор отменяет те возможности, которые я не выбираю, и от этого сам процесс выбора, даже в мелочах, ощущается более значимым, чем раньше. А ещё я учусь жить с мыслью о том, что есть вещи, которые я просто не успею сделать — вряд ли я даже прочту все книги в своём книжном шкафу до того, как умру. Это очень грустно, но я маленькая, а мир большой, и как бы я ни старалась, мне не удастся впихнуть в себя всё, что мне интересно — скорее я просто перегорю, пытаясь, и тогда не сделаю вообще ничего из задуманного.

И это скорее хорошие изменения. Но есть и другие; у каждого радостного момента появляется изнанка, как подкладка на пальто, неизбежная мысль о хрупкости человека и временности любого счастья. Кажется, что отсюда недалеко и до идеи бессмысленности: если жизнь так коротка и заканчивается пустотой, то зачем пытаться как-то её наполнить? Пока что ответ на этот вопрос у меня есть — не выраженный в словах, но ощутимый на чувственном уровне. Но, кажется, сейчас я уже могу представить, каково это — когда ответ не находится.

В дазайн-анализе (это одно из направлений экзистенциальной терапии) есть идея о том, что страдание человека порождается невозможностью ни принять данности бытия, ни закрыть на них глаза. Я сейчас чувствую себя очень похоже — застрявшей где-то посередине, неспособной отвернуться от ужаса того факта, что когда-нибудь меня не будет (не будет настолько, что я даже не узнаю об этом), и неспособной в достаточной степени выдерживать его. Но я верю в то, что это не последняя остановка, что отношения со смертью можно выстроить как-то иначе (какой бы наивной не выглядела сама идея отношений с тем, что тебя убивает).

«Расскажите, пожалуйста, как исцелиться после изнасилования: перестать бояться прикосновений с сексуальным подтекстом, избавиться от навязчивых мыслей, не избегать отношений с мужчинами. Не базово — идти в терапию (уже много лет, в том числе работаем и с опытом насилия, хотя стало легче, все ещё не чувствую себя «нормальной» и не могу заниматься сексом). Интересно, какие способы вообще есть — даже самые необычные, и за счёт чего они работают. Можно ли вообще исцелиться полностью?»

Привет! В работе с пострадавшими от сексуализированного насилия я нередко сталкиваюсь с таким запросом: «что сделать с собой, чтобы стать нормальной?». Пережившие могут обращаться к небезопасным практикам в надежде на улучшение своего состояния (и, к сожалению, находится немало шарлатанов и просто неэтичных специалистов, готовых этим воспользоваться). Я вижу это как проявление одного из распространённых последствий насилия — сниженной чувствительности к себе, к потребностям своего тела и психики. Подвергая другого человека насилию, абьюзер как бы превращает его в объект, и это дегуманизирующее отношение часто влияет на то, как сама пережившая начинает воспринимать себя: как «поломанную вещь», которую необходимо починить любыми доступными способами (и не так уж важно, что эта «вещь» будет чувствовать в процессе). Именно поэтому я с большой настороженностью отношусь к любым необычным, радикальным, якобы быстродействующим способам работы с травмой насилия — слишком высок риск, что они приведут к ретравматизации через пренебрежение состоянием и потребностями человека.

Что же на самом деле может помочь пережить такой страшный опыт? Длительная терапия с хорошей специалисткой (возможно, что и не одной), поддержка близкого окружения, чтение материалов по теме, возможно — историй других переживших (хотя к этому тоже стоит подходить с осторожностью, сверяясь со своим состоянием). Кому-то помогает общение с людьми со схожим опытом (например, мы в проекте «Тебе поверят» проводим групповые тематические встречи для переживших сексуализированное насилие в детстве, на которых участницы могут делиться своими переживаниями в поддерживающей обстановке). Важно, я думаю, определить для себя, что именно вы понимаете под исцелением. Возможно ли удалить из своего сознания травматический опыт, стать человеком, с которым этого будто бы не происходило? Боюсь, что нет. Мне близко то, как этот процесс описывает Урсула Виртц, специалистка по работе с травмой сексуализированного насилия: она сравнивает его с заживлением раны — со временем острая боль утихает, и на месте свежего пореза появляется шрам, который иногда, в тяжёлые дни, даёт о себе знать. Травма остаётся частью опыта, но она никогда не определяет человека полностью, и вполне возможно, что по мере того, как ваши отношения с собой будут восстанавливаться от того урона, который им нанёс опыт насилия, ваша потребность в том, чтобы как-то себя исправить, чтобы перестать чувствовать себя ненормальной, перестанет быть такой настойчивой.

#поговоритьобэтом

Говорила со своей терапевткой о том, как тяжело переношу чувство стыда. Самые сложные моменты в контакте с ней для меня — не те, где я дотрагиваюсь до больных мест; обычно я понимаю, что делать во своей болью, чтобы стало легче, мне помогают слёзы, разговоры, поддержка — но от стыда будто бы нет защиты, он заставляет чувствовать себя уязвимой, одновременно очень маленькой и открытой взору другого во всей своей неприглядности. Такая обострённая восприимчивость делает меня чувствительной к стыду в других людях — как в работе, так и в повседневном взаимодействии. Одно время в моём круге общения было немало стыдящихся и стыдящих людей, и их «правила жизни», призванные оберегать от соприкосновения со стыдом и помогать чувствовать себя нормальными, накрепко засели в моей голове. Делая то, что они считали «зашкварным», я по-прежнему могу ощутить укол стыда, совершенно не соотносящийся с моими собственными представлениями о мире.

Среди тех, кто приходит ко мне в терапию, немало людей, которым так же сложно выдерживать собственный стыд и тем более предъявлять его в контакте со мной. Для нас обоих это непростая работа; клиент, решаясь открыться мне, рискует почувствовать себя затопленным стыдом, для меня же велик соблазн попытаться спасти нас обоих от этого чувства, избегая сложных тем, которые, как я предполагаю, могут ощущаться клиентом как стыдные. Самое важное для меня в такой работе — не давать моим собственным стыду и вине вступать в сговор с такими же эмоциями клиента, не создавать пространство умолчаний и запретных тем, но смело смотреть в лицо стыду, таким образом лишая его значительной части силы. Если я верю в то, что стыд можно выдержать, и демонстрирую это клиенту, в конечном итоге это может облегчить и его переживания. Я замечаю это и на собственном опыте — так, моя терапевтка обратила моё внимание на то, как со временем изменился мой язык тела; сейчас, когда я говорю о чём-то стыдном, я уже не сжимаюсь в комок и даже могу смотреть ей в глаза. Внутри себя я по-прежнему борюсь с желанием спрятаться под одеяло и никогда не вылезать, но сейчас оно больше не кажется всепоглощающим — и это уже победа.

«Здравствуйте! Дочери 18 лет, последние 4 года больна РПП. Бороться с болезнью помогают психиатр (медикаменты + поддержка) и психотерапевт. Есть очевидный прогресс в отношениях с едой (уменьшение ограничений, легализация), осознанности и эмоциональном регулировании.
Самая большая проблема — искажение образа тела. Красивая девушка спортивного телосложения с хорошим ИМТ видит в зеркале себя жирной и уродливой. И тут не работают заверения близких, психотерапия (КПТ, гештальт, схема) тоже не дает ни ответа на вопрос, ни инструментов для работы с сильной телесной тревогой. От называния токсических мыслей о себе НАМами легче не становится, расписывание схем и циклов тревогу не снижают. Вопрос: нужно ли менять подход в психотерапии? Какой вид терапии наиболее эффективен в борьбе с дисморфией? Какую поддержку тут могут оказать родные?»

С ответом на этот вопрос мне помогла моя коллега, клиническая психологиня Виктория Скибина:

Здравствуйте! В первую очередь хочу поддержать ваше упорство в лечении дочери, вы явно вкладываете в него много сил. Здорово, что с ней работает и психиатр, и психотерапевт — в лечении расстройств пищевого поведения важен командный подход. Специалисты нередко рекомендуют привлекать к работе с РПП у подростков других членов семьи — существуют специфические формы семейной терапии, разработанные специально для таких случаев. Такая терапия может помочь родителям лучше понять своего ребёнка, найти совместные способы борьбы с болезнью и самим получить поддержку и помощь. Возможно, в вашем случае работа со всей семьёй могла бы стать подходящей альтернативой индивидуальной терапии. В целом я верю в то, что с РПП и телесной дисморфией можно работать в рамках различных психотерапевтических подходов — при этом важно, чтобы терапевт был специалистом по работе с расстройствами пищевого поведения и хорошо ориентировался в теме. Не менее значимо и личное совпадение — найти «своего» терапевта, с которым удастся выстроить доверительные и значимые отношения, порой удаётся не сразу.

Поддерживая дочь в борьбе с РПП, важно, на мой взгляд, оставаться на её стороне. Зачастую послания в духе «ты красивая» действительно не дают эффекта, но если заменить их на «я с тобой, и я буду любить и ценить тебя в любом состоянии», человек может ощутить принятие и почувствовать себя лучше. Бывает полезно проанализировать собственные убеждения и переживания по поводу еды, тела, веса. Может ли что-то в вашем поведении перекликаться с расстройством ребенка? Например, вы можете больше внимания уделять внешнему виду, чем эмоциям, и в разговорах с дочерью делать упор именно на то, что она красивая и спортивная.

Лечение расстройства пищевого поведения — это долгий путь, и идёт по этому пути ваш ребенок. Помните об этом, чтобы не стараться ускорить процесс выздоровления, не сливаться с переживаниями дочери. Вы можете идти рядом, делиться с ней своим вниманием и поддержкой, и для этого вам необходимо заботиться и о себе, быть чуткой к собственным эмоциям и состояниям. Ведь то, что делаете вы — это тоже непростая работа, на неё нужны силы, поэтому важно не пренебрегать тем, что может помочь вам почувствовать себя более устойчивой в этом процессе, будь то выделение времени на любимые занятия, общение с друзьями или психологическая поддержка.

#поговоритьобэтом

На супервизорской группе говорили о том, почему облегчение и счастье не могут быть целями терапии — по крайней мере, в долгосрочной перспективе. Мне кажется, что основных моментов тут два. Первый состоит в том, что экзистенциальная терапия в самом общем смысле направлена на то, чтобы помочь человеку стать более открытым бытию во всем его разнообразии: открытым и горю, и радости, и красоте, и отчаянию. Цель терапии в этом случае выглядит, пожалуй, более прозаичной и совсем не такой соблазнительной: научиться выдерживать данности существования, напряжение жизни и свои ограничения. Приходя в терапию, люди зачастую ожидают обратного, стремясь избавиться от тяжёлых чувств и отвернуться от неудобных истин, говорящих о том, что жизнь коротка, хрупка, непредсказуема и не слишком-то договороспособна. Это не значит, конечно, что терапия не способна приносить облегчение; проживание и осмысление страдания может менять его, смягчать, делать менее интенсивным. Но облегчение тут выступает скорее не целью, а побочным эффектом той нелёгкой работы, которую клиент проделывает вместе с терапевтом — работы, направленной на то, чтобы научиться смотреть жизни в лицо, не отворачиваясь.

Второй момент касается скорее радости и счастья, которые не возникают в жизни человека сами по себе, а рождаются из реализации значимых для него ценностей и смыслов. Одновременно с этим жизнь, наполненная смыслом, совсем не обязательно будет исключительно радостной: любимое дело может быть трудным и требующим большого количества сил, творчество порой рождается в муках, отношения с близкими людьми бывают болезненными и могут прерваться в любой момент. Для меня тут цель видится скорее не в том, чтобы обрести счастье как некую конечную точку, статичное состояние блаженства и гармонии, но в том, чтобы позволить себе жить полно и решительно, делая то, что видится важным, не откладывая существование на потом. Гарантий счастья в этом нет — но если понимать счастливую жизнь как ту, которая не оставляет после себя сожалений о несбывшемся, шансы на неё значительно повышаются.

«Доброго дня. Я не вижу опоры в себе. Мне сложно существовать для себя, заботиться о себе — мне обязательно нужен человек рядом, мне обязательно нужно давать и получать заботу и любовь. Я чувствую себя херово в нынешней парадигме “Ты на первом месте”, я понятия не имею, как можно жить для себя. Сейчас я на пороге тяжёлого периода: я переезжаю в Петербург и буду искать работу (и сейчас уже сижу на хэдхантере и пока безрезультатно), а ещё я влюбилась в человека, который просит меня не спешить с отношениями “и не создавать идола”. Я пытаюсь понять, дефектна я или нет, и как можно жить, не заботясь и не любя кого-то.»

Привет! На самом деле я не вижу противоречия между тем, чтобы опираться на себя и заботиться о себе, и тем, чтобы любить кого-то ещё. Более того, мне кажется, что одно поддерживает другое: умение видеть, понимать и ценить саму себя помогает и к другому относиться как к отдельному, реальному человеку со своими границами, и проявлять заботу о нём, исходя из этого базового уважения к его автономности.
Распространённый в нашей культуре миф о романтической любви часто описывает её как самопожертвование, взаимное растворение друг в друге, превращение в «единое целое». Проблема в том, что зачастую такие отношения имеют мало пересечений с реальностью: их участники могут видеть перед собой не живого человека со своими трудностями, слабостями и ограничениями, а идеальный образ, магическое средство заполнения внутренней пустоты. Забота в таком случае может пониматься как стремление спасти другого или быть спасённым другим.

Но я верю в то, что любовь можно понимать иначе: как способность видеть человека таким, какой он есть, и заботу о том, чтобы он мог идти по жизни собственным путём, расти и раскрываться аутентичными для него способами. В этом случае любовь исходит не из нужды, а из желания; присутствие другого обогащает жизнь, но не является её необходимым условием.

Мне важно оговориться, что я не пишу сейчас конкретно о вас — скорее, делюсь размышлениями, на которые меня навёл ваш вопрос. При этом то, как вы говорите о себе («пытаюсь понять, дефектна ли я»), показывает, что при всей значимости, которую вы придаёте любви и заботе, вам действительно трудно проявлять их по отношению к человеку, с которым, в отличие от всех остальных, вы находитесь рядом постоянно. Я думаю, что отношения с собой — это действительно самые значимые отношения в нашей жизни; и потому, что с собой мы рождаемся и умираем, не имея никакой возможности уйти от себя даже на время, и потому, что (говоря словами героини моего любимого сериала) «если ты ненавидишь себя, не имеет значения, насколько у тебя классный бойфренд». Принимающее и поддерживающее отношение к себе видится мне огромным источником внутренней силы, дающим ресурс в том числе и на деятельную любовь к окружающему миру; и напротив, негативное самоотношение зачастую обнаруживает пустоту, которую чужая любовь никогда не сможет заполнить до конца. Поэтому, на мой взгляд, в отношения с собой имеет смысл вкладываться в любом случае — в том числе и тогда, когда рядом с вами есть любимый человек. Мой личный опыт показывает, что отношения с близкими от этого только выигрывают.

#поговоритьобэтом

Вернулась из отпуска, первая часть которого прошла в новом для меня формате группового тура. Этот неудачный опыт дал мне возможность понаблюдать за собой в непривычных условиях и прийти к некоторым интересным выводам (этим и утешаюсь).

Я обнаружила, что отсутствие потребности нравиться окружающим может быть по-настоящему освобождающим. Люди, с которыми меня свела судьба, оказались мне настолько чужды, что я не испытывала никакого желания общаться с ними и производить хорошее впечатление, и это позволило мне делать исключительно то, что хочется: по максимуму гулять одной, избегать групповых активностей вроде бесконечного фотографирования на фоне чего угодно, не пытаться быть вежливой слушательницей и интересной собеседницей. В такой роли одиночки среди людей я не оказывалась, пожалуй, со старшей школы, и в этом ощущении, несмотря на сопутствующую ему печаль, нашлось и нечто притягательное.

Одновременно с этим я заметила, как сильно отношение окружающих влияет на моё восприятие себя. К концу недели мой образ странненькой девочки-социофобки (так, по моим ощущениям, видели меня остальные участники поездки) начал будто бы оседать внутри меня, и я стала потихоньку забывать, что вообще-то я люблю шутить, веселиться и тусоваться, когда обстановка и компания к этому располагают. Мне пришлось признать, что как бы хорошо я сама к себе ни относилась, мне необходим доброжелательный взгляд другого для того, чтобы подпитывать это хорошее отношение — в его отсутствие я словно теряю твёрдую почву, на которой привыкла стоять.

Моя наивная фантазия о возможности наслаждаться красотой природы, игнорируя находящихся рядом людей, не прошла проверку реальностью. Выяснилось, что контекст играет для меня огромную роль, что воспоминания оказываются тесно связаны с эмоциями (а я испытывала множество негативных чувств и тратила огромное количество энергии на то, чтобы с ними справляться), и что, в конечном итоге, то, с кем я, для меня гораздо важнее того, где я. Но были и более приятные открытия: оказалось, например, что я неплохо умею себя успокаивать даже в моменты, когда происходящее вокруг попадает в мою травму, вызывая чувства куда более тяжёлые и сильные, чем того требует ситуация. Что ж, кажется, с вопросом саморегуляции я неплохо поработала в терапии — теперь осталось научиться принимать более адекватные жизненные решения (как мне могло прийти в голову, что с моей аллергией на всё туристическое и повышенной чувствительностью к малейшим раздражителям мне может понравиться путешествовать с незнакомыми людьми, от которых мне будет некуда деться — это настоящая загадка).

«Добрый день. У меня вопрос про Бьюдженталя и удобного терапевта. Мой терапевт удобный и я тоже, как выйти из этого замкнутого круга?»

Привет! Спасибо за интересный вопрос. Так и тянет поразмышлять: казалось бы, что плохого в удобстве терапевта? Если он проявляется принимающе и поддерживающе, ни в чем не противоречит клиенту, создаёт мягкое, тёплое, безопасное пространство — разве это проблема? Ведь кажется, что многие люди как раз нуждаются в тепле и принятии, и, не имея возможности получить их от близких, могут восполнить свою потребность с помощью терапии.

Так, да не так. Поддержка, принятие и безопасность, безусловно, крайне важны в терапии, особенно на ранних этапах — но если весь процесс строится исключительно на них, то это, во-первых, создаёт стерильное пространство, лишённое вызова и оторванное от реальной жизни, а во-вторых — не даёт места «неудобным» эмоциям, таким, как раздражение, разочарование, гнев, стыд. Естественно, я не имею в виду, что терапевт может вести себя грубо или обесценивающе — скорее, речь идёт о том, что желание понравиться клиенту не должно руководить действиями психолога; за любой интервенцией должен стоять терапевтический смысл и стремление помочь клиенту, а не погладить его по голове, чтобы почувствовать себя хорошим человеком. В терапии, особенно длительной, должно появляться пространство для самых разных эмоций и проявлений клиента (а порой и психолога) — если фундамент терапевтических отношений достаточно крепок, то сложные чувства и даже конфликты не разрушат их, но сделают более искренними, глубокими и живыми. В частности, это означает, что терапевт должен быть готов к тому, что клиент может на него разозлиться или обидеться, и внимателен к малейшим признакам сомнения или недовольства — ведь далеко не каждый клиент может открыто выразить такие неудобные чувства, и роль терапевта тут заключается в том, чтобы делать их видимыми и доступными для обсуждения.

Если под «замкнутым кругом» вы имеете в виду подобную ситуацию, то, боюсь, единственный способ выйти из него — это собраться с духом и честно поделиться своими переживаниями с терапевтом. Сказать, например, что вы замечаете, как пытаетесь быть удобным для него, и вам это не нравится. При этом я понимаю, что эта задача может казаться непосильной — либо из-за того, что клиенту в целом трудно быть открытым, уязвимым, он боится идти на конфликты, либо потому, что нет ожидания адекватной реакции со стороны терапевта. Если у вас есть основания полагать, что ваша открытость не будет поддержана, если вы ощущаете терапевтические отношения как построенные на умолчании и боитесь, что попытка сделать их более прозрачными будет иметь для вас негативные последствия — то, возможно, это означает, что терапия не удалась. Повторюсь, что ответственность за то, чтобы помогать «удобным» клиентам проявляться более естественно и широко, лежит в первую очередь на терапевте. Но если вас сковывают ваши внутренние страхи, и при этом работа с этим психологом видится ценной и помогающей — то можно попробовать сделать шаг (пусть даже совсем небольшой) навстречу большей открытости и посмотреть, что будет.

#поговоритьобэтом

Экзистенциальная терапия много внимания уделяет условиям человеческого существования, тем данностям, в которых мы оказываемся, когда рождаемся, и с которыми вынуждены сталкиваться на протяжении всей жизни: свободе, неопределённости, конечности, необходимости выбирать и нести ответственность за свои выборы, быть в отношениях, искать смысл в бессмысленном мире. Но далеко не всегда осознание этих данностей и осмысление своих личных отношений с ними происходит через разговоры. Мы с клиентами не обсуждаем Хайдеггера и даже не всегда напрямую касаемся экзистенциальных вопросов. При этом само устройство терапевтического пространства воплощает в себе ценности и идеи, на которых оно базируется, и помогает прочувствовать их на себе.

Терапевтический процесс, лишённый заранее заданной структуры, оказывается полон неопределённости и порождаемой ей тревоги — так же, как и сама жизнь. Клиент получает возможность исследовать свои способы избегания этой тревоги, учиться выдерживать неопределённость, находить островки спокойствия в хаосе и решаться на риск, когда жизнь становится уж слишком упорядоченной. Не скованные рамками чётко определённой роли, и клиент, и терапевт постоянно выбирают, как именно проявляться в создаваемом ими обоими пространстве. В терапевтических отношениях находится место не только поддержке, принятию и сотрудничеству, но и противоречиям и несогласию, поскольку терапия видится как живая встреча двух людей, стремящихся к близости, а подлинная близость невозможна без определённой доли напряжения. При этом отношения в терапии по определению конечны, и их неизбежное завершение, похожее, как любое расставание, на маленькую смерть, позволяет клиенту осмыслить свои отношения с конечностью и, возможно, научиться проживать утрату вместо того, чтобы пытаться побыстрее отвлечься и переключиться.

Для меня это одна из самых ценных возможностей терапии — не рассказывать, но показывать, не размышлять о неких абстрактных экзистенциальных данностях, а проживать их прямо здесь, внутри терапевтических отношений, и приносить этот новый опыт в свою большую жизнь за пределами кабинета.

«Добрый день! Я не чувствую желания жить свою жизнь уже года 3 минимум. Сначала это было в форме того, что мне хочется жить иначе, что-то поменять в себе и чего-то достичь, но мысли о том, что у меня будто нет на это сил или будто от моих действий ничего не меняется, вводили меня в уныние. Сейчас после медленной долгой работы над собой я чувствую положительные сдвиги и даже... немного горжусь собой. Я проделала большой путь. Я ещё не достигла того, чего хотела, но чувствую, что теперь это нежелание жить обрело такую форму, с которой я не знаю, что делать. Мне... просто не хочется жить, и я не испытываю страха, если умру, даже не против. У меня есть любящие родители (хоть и со сложными отношениями), любящие друзья, с которыми я рада общаться. Мелочи жизни, которыми я умею наслаждаться. Но это всё... не задерживает меня здесь. Я ценю присутствие людей вокруг меня и их поддержку, но это не прибавляет желания оставаться живой. А на суицид не решаюсь, потому что на это нужно много смелости, которой у меня нет. Я не знаю, что делать с этим чувством, поэтому игнорирую его, пока оно не напомнит о себе. А когда напоминает, меня поглощают мысли “а зачем я всё это делаю?” И я не нахожу никакого ответа.»

Привет! В первую очередь хочется сказать, что вы действительно многое делаете для себя, хотя можно представить, как нелегко вам это даётся. Для противостояния ощущению бессмысленности требуется много мужества, и я вижу, что вы находите его в себе. Мне кажется, что если вы действительно (как я предположила по вашему тексту) не видите в своей жизни смысла, то можно попробовать поисследовать эту тему. Всегда ли было так, или что-то изменилось со временем? Произошло ли что-то три года назад, что могло повлиять на ваше состояние? Что вам казалось важным, ценным, осмысленным в детстве или подростковом возрасте? Способствует ли то, как устроена ваша нынешняя жизнь, реализации ваших ценностей? Вы пишете про ваше умение наслаждаться мелочами жизни и удовольствие от общения с близкими людьми, но кажется, что этого недостаточно. Бывает так, что вещи, дающие ощущение смысла, оказываются не связаны напрямую с чувством удовольствия, они могут быть непростыми, требовать усилий, но их наличие делает жизнь более сфокусированной, заострённой, в конечном счёте — достойной того, чтобы её продолжать. Мне вспоминаются слова моей супервизорки: «Да, жизнь действительно бессмысленна. Но мы можем наполнять её смыслом, и это само по себе имеет смысл. Раз уж мы родились, почему бы не попробовать это сделать?».

При этом мне важно оговориться, что ваше состояние по описанию похоже на депрессию, и в этом случае с ним действительно может быть невозможно справиться самостоятельно. Искать ответы на вопросы, которые я сформулировала выше, может быть гораздо проще в диалоге с психотерапевтом, также нередко для лечения депрессии используется фармакотерапия — исследования говорят, что именно сочетание лекарств и разговорной терапии даёт наилучший эффект. Я могу представить, как нелегко бывает обратиться за помощью к незнакомому человеку, но вы смогли написать мне — возможно, это может стать первым шагом на пути к тому, чтобы от игнорирования своего состояния перейти к встрече с ним; более глубокое исследование того, что происходит, нередко помогает найти ответ на вопрос «как с этим быть?».

#поговоритьобэтом