Челябинские истории

Школа в доме на набережной: история четвёртого женского училища Челябинска.

115 лет назад, 15 (28) сентября 1911 года, в Челябинске открылось 4-е женское низшее начальное, или приходское, училище.

Новая школа появилась в городе, где мест за партами всё ещё не хватало. Осенью того же 1911 года «Голос Приуралья» сообщал:

За бортом начальных школ осталось 264 человека.

С датой начала работы четвёртого училища есть небольшое разночтение: существуют упоминания, что начало занятий имело место лишь 17 октября.

Первым помещением училища стал полукаменный дом Фрола Федотовича Ежова на Набережной улице (ныне – 8 Марта, 56). Его построили в 1910-1911 годах, то есть училище разместилось в совсем новом здании. Дом сохранился и включён в каталог выявленных объектов культурного наследия Челябинска.

Возглавила училище Александра Фёдоровна Сурьянинова. Её биография особенно интересна тем, что почти вся связана с местным образованием: сначала она сама училась в Челябинске, затем преподавала в уезде и городских школах, а позднее занималась учебными пособиями уже в музее. Мы уже упоминали ее в рассказах про 1-е женское приходское училище и 2-е мужское.

В 1913 году возник план приобрести недвижимость наследников Дмитрия Фёдоровича Хованова на Оренбургской улице – нынешней Васенко, 25. Для школы предполагалось купить не только каменный дом, но и усадьбу с надворными постройками. Участвовать в публичных торгах 10 мая (27 апреля) 1913 года был уполномочен член городской управы Алексей Владимирович Волков. Однако новым помещением школа не обзавелась.

По сведениям Н. Чернавского, в том же 1913 году училище разместилось в приютском доме на Ивановской улице (ранее – Труда, 108). С началом Первой мировой войны здание училища заняли расквартированные войска 163-го пехотного запасного полка. Дальнейшая история 4-го женского училища является туманной. При этом мы знаем, что с 1914 года в этом же здании размещалось другое женское училище – 3-е.

На фото: дом Ежова (8 Марта, 56), где размещалось училище, 1980-е гг., из группы ОК «Челябинская старина», реконструкция.

По материалам Н. А. Антипина, В. С. Боже, В. Г. Демакова, С. А. Кускова, Ю. В. Латышева, Ю. Н. Серебренникова, Н. М. Чернавского, а также ОГАЧО (Ф. И-3. Оп. 1. Д. 1102; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 1222).

Бывший флигель Семеиных, построенный в 1908 году, ОКН регионального значения (Кирова, 102), 1995 год, фото А. Гурьяновой, реконструкция.

Кадр недели.

Железобетонный мост через реку Миасс по улице Кирова, справа – бывший дом Боровинского на острове, 1968-1970 гг., фото С. С. Биммана, ОГАЧО, реконструкция.

• • •

На этой неделе мы:

— проследили необычную судьбу Вознесенского храма Одигитриевского женского монастыря — крупнейшей церкви обители, которая после революции лишилась куполов и алтарей, превратилась в зал заседаний и танцев, а затем была снесена

— поговорили о сладкой стороне старого Челябинска: тортах, пирожных, «конфектах», варенье, сладких шаньгах и городских кондитерских

— разобрали торговлю на четырёх челябинских ярмарках и увидели, какие товары расходились без остатка, а какие возвращались домой непроданными

— вспомнили «Дело 25-ти» 1909 года и судьбу журналиста, поэта и сатирика Павла Второва, прошедшего челябинскую тюрьму и сибирскую ссылку

— рассказали о пряничном Челябинске, где существовали отдельные пряничные заведения, а изготовлением любимого городского лакомства занимались десятки мастеров, подмастерьев и учеников

— а также заглянули в старые челябинские сады и проследили историю малины — от частных малинников и монастырских садиков до сотни кустов, заказанных городом для собственного питомника в 1917 году.

• • •

А на следующей неделе поговорим об открытии 4-го женского и 5-го мужского приходских училищ, вспомним первое челябинское медресе, сравним заработки горожан до и после революции, встретим октябрь — и, как обычно, расскажем о многом другом.

Дом N 68 по ул. Маркса, где до революции размещался кинотеатр «Модерн» / «Луч», начало 1990-х, ЦИКНЧ, реконструкция.

Каторжники-участники вооруженного восстания на Симском заводе, 26 сентября 1906 года, ОГАЧО (Ф. П-3298. Оп. 1. Д. 115).

Малина в старом Челябинске.

26 сентября.
День хороший; прилежно работали в саду; жена возилась с табаком, Володя пересаживал малину вдоль забора, пересадил 12 кустов; я приводил в порядок крыжовник и смородину, — стриг, копал, засыпал, — перетаскал 30 ведер навозу. Вечером приехала и на другой день уехала Наталья Николаевна Вершинина, — внучку оставила у Веры, — поездкой довольна, — вместо недели прожила две; Вера живет хорошо.

Из воспоминаний К. Теплоухова, 1926 год.

Так Константин Теплоухов описал обычный осенний день 1926 года. Среди домашних забот – табак, крыжовник, смородина и сразу двенадцать кустов малины, которые решили высадить вдоль забора. Подобные мелочи в воспоминаниях особенно интересны: они позволяют буквально заглянуть за ограду старой челябинской усадьбы.

Причём малиной семья Теплоуховых занималась задолго до революции. Ещё весной 1905 года Константин Николаевич записывал, что после схода снега начались «обычные работы в саду и огороде», а жена постепенно сокращала посевы овощей и расширяла малинник. Одновременно она раздобыла несколько кустов садовой клубники «Виктория» с обещанными ягодами «со сливу». Кусты прекрасно прижились, бурно разрослись и цвели – но ягод так и не дали. Через несколько лет разочарованный хозяин их выдрал. С малиной, судя по записи 1926 года, отношения оказались куда удачнее.

Вообще малина была знакомой культурой в садах дореволюционного Челябинска. Она росла даже за оградой Одигитриевского женского монастыря, занимавшего значительную территорию в самом центре города. Между большими каменными корпусами здесь стояли маленькие домики-кельи, окружённые собственными садиками, «в которых росли малина и смородина». Весь монастырский городок, по воспоминаниям, утопал в зелени и цветах.

Малина росла и в окрестностях города уже совершенно самостоятельно. Теплоухов вспоминал одну из летних поездок к Соколиному утёсу: «малина уже поспевает». На небольшом участке у подножия путешественники нашли сразу малину, смородину, чернику, голубику, клубнику, землянику, рябину и черёмуху – и набрали много ягод.

Но челябинский климат мог быть беспощаден к таким посадкам. Во время страшной засухи 1891 года «Екатеринбургская неделя» описывала окрестности города:

…на полях, сенокосных местах и даже в мелком лесу земля растрескалась; солнце немилосердно печет (в садах встречаются совершенно посохшие кустарники, как например, малина, смородина), не видать почти ни одной птички, и только кобылка стрекочет.

Получается, уже к концу XIX века малина настолько прочно вошла в городской садовый быт, что современник упоминал её среди обычных садовых кустарников – пусть и погибавших в экстремальную жару.

А к революционному 1917 году ягодные кустарники оказались уже предметом вполне официального городского хозяйства. 21 (8) апреля Челябинская городская управа рассмотрела заявление городского лесничего М. П. Поскочинова и постановила выписать из Омского лесничества растения для городского лесного питомника.

Заказ был внушительный: 100 кустов красной и белой малины, 150 кустов красной, чёрной и белой смородины, 50 кустов клубники «Виктория», 10 яблонь-«раек», 20 маньчжурских яблонь, по 20 уссурийских груш и слив, семена рябины и 20 серебристых тополей. Всё вместе стоило 30 руб. 50 коп., ещё 15 коп. требовалось на перевод денег в Омск.

Получается любопытная история. В 1891 году мы видим малину в частных садах, высыхающую от страшной засухи. В начале XX века Теплоуховы уже сознательно расширяют собственный малинник. Малина растёт возле монастырских келий. А в 1917 году сотню кустов – причём красных и белых – заказывает уже сам город для своего питомника.

На фото: журнальное постановление городской управы по поводу закупки малины, 1917 год, ОГАЧО (Ф. И-3. Оп. 1. Д. 1239).

По материалам Н. А. Антипина, И. С. Егурной, И. В. Купцова, К. Н. Теплоухова, Е. П. Туровой, а также ОГАЧО (Ф. И-3. Оп. 1. Д. 1239).

Шанхай – застройка левого берега реки Миасс в районе улицы Калинина, 1965 год, фото М. Петрова, из архива Д. Г. Графова, реконструкция.

Пряник был и обычным гостинцем детям. Г. Л. Рачков, вспоминая жизнь на Болотной улице – нынешней Красной, рассказывал о приезжавших в Челябинск торговцах:

Всем этим приезжим купцам требовалось подворье и ночлег, и тогда все наши дома на улице сдавались внаем. В нашем доме всегда останавливалась одна и та же купчиха из Кургана. Чай любила невероятно. Специально, только для нее, ставили большой самовар. А мы, ребята, забирались на полати, нам дарили сладкие пряники, и мы их там с упоением грызли.

Получается очень узнаваемая картина старого Челябинска: приезжая купчиха, большой самовар, дети на полатях и пряники, привезенные или купленные в городе к чаю.

Пряник использовали даже как официальный праздничный подарок. В начале 1913 года по Российской империи проходили торжества в честь 300-летия дома Романовых. Челябинским школьникам тогда выдавали кульки с пряниками, конфетами и сухофруктами. То есть лакомство присутствовало и на семейном празднике, и на площади, и в государственном юбилейном наборе для детей.

Особенно заметным было предприятие П. М. Высоцкого и И. К. Полякова в доме Покровских на Большой улице. К 1915 году адрес-календарь уже прямо относил это предприятие одновременно к трем категориям: булочная, кондитерская и пряничная. Это хорошо показывает, что произошло с прежним специализированным ремеслом. Пряники никуда не исчезли, но их производство все чаще соединялось под одной крышей с выпечкой хлеба, конфетами и другими сладостями.

Насколько доступным было это лакомство? В декабре 1913 года справочная торговая цена в Челябинске составляла 13 копеек за фунт пряников (ок. 450 г.). Для сравнения, в той же ведомости пуд (16 кг) конфет стоил 7 рублей 60 копеек. Пряник оставался достаточно простым массовым продуктом к чаю, а не только дорогим подарочным изделием.

Даже Первая мировая война не вытеснила пряничные заведения из городской хозяйственной статистики. 7 февраля 1917 года, когда Челябинск уже столкнулся с серьезным мучным кризисом, городская нормировочная комиссия и продовольственный комитет обсуждали, сколько зерна необходимо оставить городу. По продовольственным карточкам население тогда оценивалось в 67 тысяч человек. Для непосредственной продажи жителям требовалось ежемесячно 65 тысяч пудов муки, а еще 49 тысяч пудов – для пекарен, булочных и пряничных заведений. В разгар войны, дефицита и споров о снабжении власти по-прежнему отдельно называли пряничные заведения наряду с пекарнями и булочными.

Именно эта деталь, пожалуй, лучше всего показывает место пряника в старом Челябинске. Это было не экзотическое лакомство, появлявшееся несколько раз в году. Пряниками торговали в десятках точек, ими занималась отдельная группа ремесленников, профессия имела мастеров, подмастерьев и учеников, пряничные размещались в купеческих домах, а позднее входили в состав крупных кондитерских предприятий.

И одновременно пряник оставался частью городской повседневности. Его давали детям, ставили на праздничный поднос, вешали на рождественскую елку, продавали с телег на пасхальном гулянье, подавали к самовару и клали в официальные праздничные подарки школьникам.

Поэтому старый Челябинск вполне можно назвать еще и городом пряничников. В 1863 году документы знали всего трех мастеров. Спустя полвека их ремесло давало работу примерно пяти десяткам человек, а городские власти в феврале 1917 года рассчитывали потребности пряничных заведений в муке вместе с основными пекарнями города.

На фото:
1. сведения о пряничном предприятии, 1909 г., из справочника В. Весновского «Весь Челябинск и его окрестности»,
2. особняк И. Антонова с лавкой (Труда, 73 и 73А), ок. 1973 г., ЦИКНЧ.

По материалам Н. А. Алексеева, Н. А. Антипина, В. С. Боже, Д. Г. Графова, Ю. В. Латышева, В. А. Протасова, Г. Л. Рачкова, Г. Х. Самигулова, Е. П. Туровой, а также ОГАЧО (Ф. И-3. Оп. 1. Д. 286; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 376; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 798; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 913; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 961; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 1170; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 1207).

Пряничный Челябинск: как десятки мастеров пекли любимое городское лакомство.

В начале XX века в Челябинске существовала профессия, которая сегодня звучит почти сказочно, – пряничник. И речь идет вовсе не о двух-трех мастерах для праздничной ярмарки. В 1910 году городская статистика насчитывала 49 пряничников.

История ремесла уходит корнями еще в середину XIX века – в 1863 году в Челябинске числились три мастера-пряничника.

В марте 1871 года в городе работали три пряничных заведения, а лавок, где торговали пряниками и подобными товарами, насчитывалось целых пятнадцать. То есть пряник был не редкой праздничной диковинкой, а вполне обычным товаром городской торговли.

К 1881 году пряничных заведений стало четыре, причем теперь известны и конкретные места. Одно помещалось в доме Шихова на Азиатской улице – нынешней Елькина, 32. Второе находилось в доме Фотеева на Кыштымской улице, третье – в доме купца Митрохина. Еще одна пряничная работала в большой усадьбе Исая Антонова.

История Антонова особенно интересна. Участок на углу Ключевской и Сибирской улиц (Свободы, Труда) принадлежал человеку, который начинал жизнь крепостным крестьянином, а впоследствии стал челябинским купцом. На первом каменном этаже его дома находились три торговые лавки, кладовая и пряничная; второй этаж, состоявший из семи комнат, занимала семья хозяина. Дом пережил революцию и почти весь XX век, но в 2009 году был снесен.

Получается, челябинская пряничная XIX века могла существовать буквально внутри купеческой усадьбы: наверху жил владелец, внизу шла торговля и находилось само заведение. Производство, склад, лавка и жилье еще не обязательно разделялись так, как это произойдет позднее.

В 1893 году в Челябинске вновь насчитывалось три пряничных заведения. В том же году документы фиксируют уже 20 пряничников. А затем статистика становится особенно подробной и позволяет увидеть целую профессиональную иерархию.

В 1898 году работали 12 мастеров, 14 подмастерьев и 7 учеников – 33 человека. В 1901 году – 10 мастеров, 13 подмастерьев и 15 учеников, всего 38. В 1904 году – 12, 14 и 16 соответственно, уже 42 человека. В 1907 году – 13 мастеров, 17 подмастерьев и 23 ученика, то есть 53. Наконец, в 1908 году пряничным ремеслом занимались 55 человек: 13 мастеров, 17 подмастерьев и 25 учеников.

Что именно представляли собой челябинские пряники, источники рассказывают гораздо хуже. Пока среди известных материалов не удалось найти местный рецепт или достоверно атрибутированную именно Челябинску пряничную доску.

Зато хорошо видно другое – пряник сопровождал челябинца далеко за пределами лавки. Он был частью праздничного стола, гостинца, уличной торговли и детских развлечений.

Одно из ранних описаний относится еще к 1860–1870-м годам. В. А. Протасов вспоминал новогодний вечер:

На Новый год мы были у Кудриных. Во весь вечер было шумно, разнообразно, весело. Приходили маскированные в незатейливых масках с неизбежным медведем в вывороченной шубе, со стрекозой: плясали, играли, пели. Ольга, знающая все деревенские песни, аккомпанировала на рояле, а хозяйка обходила маскированных уже с заранее наполненным конфетами, пряниками и орехами большим подносом, который бесцеремонно и опустошался.

Пряники были частью и рождественского убранства. Елки украшали не только покупными и самодельными игрушками, но также конфетами, орехами в блестящей фольге и пряниками. Перед Новым годом девушки собирались на посиделки с пирогами, калачами, курниками, блинами и ватрушками и угощали друг друга семечками, орехами, пряниками и пышными булками.

Появлялись пряники и на массовых городских гуляньях. На Петровской площади – там, где сегодня находится сквер имени Пушкина, – на Пасху устраивались балаганы, выступали акробаты, работала круглая качель. Рядом с ней, по воспоминаниям современника, стояли две-три телеги с пряниками, орехами и дешевенькими «конфектами».

Челябинские дилижансы на улице Никольского посёлка, начало ХХ в., предоставлено Г. Г. Канинским, реконструкция.

Наконец осенью 1909 года дело дошло до суда. Процесс широко освещал «Голос Приуралья» – та самая газета, где еще недавно почти в каждом номере печатался Второв. Его называли «теоретиком и идеологом» и обращали внимание на составленное им воззвание к «товарищам-гражданам». В нем была сформулирована примечательная мысль: «для социал-демократов нет надобности в тайных заговорах, так как они все свои надежды возлагают на открытые действия народа».

Само обвинение позволяет довольно подробно увидеть, что именно полиция и суд считали доказательством деятельности челябинской организации:

…вступили в преступное сообщество, именующее себя Челябинскою организациею Российской Социал-Демократической рабочей партией (заведомо для них), поставившее целью своей деятельности насильственное изменение установленного в России основными законами образа правления на демократическую республику. Для осуществления упомянутой преступной цели этого сообщества они в качестве членов последнего приняли участие в партийной конференции, занимавшейся рассмотрением партийных докладов и отчетов и обсуждением разных вопросов. Они имели в своем распоряжении шифрованные записи «явок» для сношений с партийными организациями в других местах, подписной лист для сбора пожертвований в пользу той же челябинской организации и разные издания преступного характера.

29 сентября 1909 года, как писал сам Второв в письме из Челябинской тюрьмы, был вынесен приговор: его признали виновным и выслали на поселение.

Причем для Второва это было не единственное судебное преследование. По данным биографических справок, в 1909 году Казанская судебная палата за его прежние связи с вятскими социалистами уже приговорила его к трехлетней высылке в Вологодскую губернию. После челябинского процесса это наказание сменилось более тяжелым – поселением в Сибири. Именно этим, вероятно, объясняется написанная им из тюрьмы фраза о том, что вместо Вологды теперь придется ехать «несколько подальше».

Второв оказался в Киренском уезде Иркутской губернии, на Лене. Но и в ссылке продолжал заниматься литературой. Его стихи, очерки и заметки появлялись в «Голосе Приуралья», «Русском слове», «Сибирской жизни» и других изданиях, в том числе под псевдонимами П. Ветлужский и П. Киренский. В 1911 году редакция «Голоса Приуралья» даже организовала сбор средств в его пользу. В 1912–1913 годах подборки его стихов выходили в «Вятской речи» и «Зауральском крае». В ссылке возник и цикл «Песни неволи и изгнания».

После Февральской революции Второв смог вернуться на родину. В конце 1917 года в Ветлуге вышел его небольшой, 45-страничный сборник «Северные зори». Он снова занимался журналистикой и работал в системе народного образования.

В ноябре 1918 года Второв был арестован уже Ветлужской уездной ЧК по обвинению в «контрреволюционной деятельности». 19 ноября его приговорили к высшей мере наказания; в книгах памяти он указан как расстрелянный.

По другим сведениям, жизнь Второва оборвалась в 1919 году.

Так биография одного из главных фигурантов «Дела 25-ти» вместила сразу несколько эпох. При имперской власти Второва арестовали как участника РСДРП, почти два года держали в челябинской тюрьме и отправили на поселение в Сибирь. После революции он вернулся домой, а уже в 1918 году был расстрелян новой властью по обвинению в контрреволюционной деятельности.

А само «Дело 25-ти» оказалось финалом длинной истории, начавшейся не в зале суда: подпольная организация, городская партийная конференция, обыски, шифрованные «явки», тюремные камеры, почти двухлетнее следствие – и только затем процесс. Благодаря Павлу Второву у этой истории сохранился и человеческий голос: голос челябинского журналиста и сатирика, который даже в одиночной камере продолжал писать стихи.

На фото: П. Второв, из архива В. С. Боже, реконструкция.

По материалам Т. А. Андреевой, В. С. Боже, А. А. Шмакова.

«Дело 25-ти». Суд, тюрьма и судьба поэта Павла Второва.

24 сентября (7 октября) 1909 года в Челябинске выездная сессия Саратовской судебной палаты рассматривала громкий политический процесс, вошедший в историю города как «Дело 25-ти». На скамье подсудимых оказались участники Челябинской организации РСДРП, арестованные после партийной конференции почти двумя годами ранее. Все подсудимые были признаны виновными.

Одним из самых заметных фигурантов процесса был Павел Николаевич Второв – журналист, поэт и сатирик, судьба которого сама по себе достойна отдельного рассказа.

Он родился 1 января 1874 года в Ветлужском уезде Костромской губернии. Окончил духовное училище и два класса духовной семинарии, работал учителем. Первые стихи Второва появились в печати еще в 1898 году. До Челябинска он жил в Вятке, Казани и Екатеринбурге, сотрудничал с периодическими изданиями. В Вятке писал фельетоны и эпиграммы, участвовал в выпуске сатирического приложения к газете «Вятская жизнь». Политическая деятельность уже тогда привлекала внимание властей: Второва арестовывали, а из Уржума он был выслан за принадлежность к РСДРП.

В 1906 году известный журналист и краевед Виктор Весновский пригласил его в Челябинск, в редакцию недавно возникшего «Голоса Приуралья». Второва мы видим на фотографии членов редакции газеты.

Второв быстро стал одним из самых заметных ее авторов. Владимир Боже пишет, что его стихи и фельетоны появлялись почти в каждом номере – под собственной фамилией или псевдонимом Ветлужский.

Доставалось от него и Челябинску. Второв высмеивал заседания городской думы, местных политиков, скотобойни, антисанитарию и знаменитую городскую грязь:

Эх, убийственна –
челябинская грязь!
Не видал такой я грязи отродясь:
По колени среди улицы навоз…
Хоть бы черт его
куда-нибудь унес!

Этот фельетон оказался настолько запоминающимся, что Виктор Весновский включил его в справочник «Весь Челябинск и его окрестности», вышедший в 1909 году.

Но Второв был не только газетным сатириком. По воспоминаниям участников челябинской социал-демократической организации, в Заручейном подрайоне он выступал перед рабочими с политическими докладами. Телеграфист станции Челябинск В. М. Клипов вспоминал, что Второв разработал проект устава местной партийной организации. Его предполагалось рассмотреть на первой городской конференции РСДРП.

Конференция состоялась 14 (27) октября 1907 года – и закончилась арестами. Полиции удалось раскрыть собрание. При обыске у Второва нашли написанный карандашом проект «Устава РСДРП» и другие партийные документы. Вместе с остальными задержанными его отправили в Челябинскую тюрьму.

Следствие продолжалось почти два года. В одиночной камере Второв вел дневник и писал стихи, которые заключенные передавали друг другу. Участник этих событий В. М. Перевалов позднее вспоминал названия: «Родина», «Кандальный звон», «Письмо другу-украинцу», «Бывают тяжкие мгновенья», «Бодры духом, крепки телом». Сама рукопись впоследствии была утрачена.

Перед судом из камер можно было услышать написанный Второвым «Кандальный звон»:

Создать хотели рай земной,
Свободу дать стране родной,
И знамя братства и труда
Поднять над миром навсегда!

Вид торгового зала пассажа Яушевых (ныне – Труда, 92А), до 1917 года, из архива Ю. В. Латышева, реконструкция.

Хуже всего вне подходящего сезона расходились мануфактура, готовое платье, галантерея, часть меховых и кожевенных товаров, обувь, а иногда щепной и кирпичный товар. Вероятно, именно по этим категориям всё сильнее сказывалось развитие постоянной городской торговли: ткани, одежду, обувь, бакалею, инструменты и многие бытовые вещи к началу ХХ века уже можно было приобрести в Челябинске круглый год.

Совсем иначе выглядели товары, для которых ярмарка ещё сохраняла явное преимущество перед обычными магазинами. Очень хорошо, а иногда полностью расходились рогатый скот, сырые кожи, шерсть, перо и пух, льняное и конопляное семя, жизненные припасы; в подходящий сезон высоким спросом пользовались лошади, меха, тёплая обувь, железный и скобяной товар.

Особенно хорошо изменчивость спроса видна в сравнении нескольких лет. В 1897 году на Ивановскую ярмарку привезли товаров на 278 550 рублей и продали на 182 400. В 1898 году – уже на 424 600 и 240 300. В 1901 году – 585 230 и 402 726 рублей. За четыре года стоимость привоза выросла более чем вдвое, но покупатель при этом оставался разборчивым.

Изменялся и ассортимент. Например, в 1898 году на Ивановскую привезли лошадей на 100 000 рублей, а продали лишь на 40 000. В 1901 году стоимость привезённых лошадей составляла уже только 12 000, зато реализовали на 10 000. Это хороший пример того, почему нельзя навсегда прикрепить конкретный товар к конкретной ярмарке: спрос, предложение и направления торговли заметно менялись даже за несколько лет.

К началу ХХ века ярмарка уже не была единственным местом, где челябинец мог приобрести сахар, обувь, ткань, инструменты или бакалею. После прихода железной дороги товары стало проще постоянно доставлять в город, росло число торговцев, появлялись специализированные магазины, а затем и крупные торговые дома. К 1897 году около 10 % работающего населения Челябинска было занято в торговле – значительно больше, чем в среднем по Оренбургской губернии.

Поэтому к 1901 году постепенно складывалось своеобразное разделение. За многими повседневными вещами челябинцу всё реже требовалось ждать ярмарки: постоянные магазины уже закрывали значительную часть обычного спроса. А вот за крупной, сезонной или специализированной покупкой – скотом, большой партией кожи, шерсти или семян, богатым выбором мехов, лошадью или редким привозным товаром – ярмарка по-прежнему оставалась лучшим временем для покупки.

Но ярмарки от этого не исчезли. Они просто меняли функцию. За пачкой чая или куском ткани уже можно было отправиться в магазин. А вот когда требовались десятки вариантов меха, большая партия кожи, скот, лошади, сырьё, семена, редкий привозной товар или просто хотелось сравнить десятки продавцов и поторговаться, несколько ярмарочных дней всё ещё не имели настоящей замены.

Именно поэтому 1901 год дал почти парадоксальный результат. Постоянная городская торговля уже быстро развивалась, но одновременно на челябинские ярмарки привезли товара более чем на 1,3 миллиона рублей – больше, чем когда-либо прежде по сохранившейся подробной статистике.

Ярмарка переставала быть единственным «магазином» города. Но ещё долго оставалась его самым большим временным рынком.

На фото: фрагмент картины Качалова В. В. «Ярмарка в Челябинске. XIX век», предоставлено Д. Г. Графовым.

По материалам Н. Н. Алеврас, В. С. Боже, Н. А. Прыкиной, Г. Х. Самигулова, А. Р. Татаркиной, Н. М. Чернавского, а также ОГАЧО (Ф. И-3. Оп. 1. Д. 286, 376, 673).

3. Ивановская.

Совсем другую картину давала Ивановская ярмарка, проводившаяся осенью. В 1901 году она была настоящим гигантом: товаров привезли на 585 230 рублей, продали на 402 726 – почти 69 %. Это лучший показатель из четырёх ярмарок и по обороту, и по доле реализации.

Если челябинцу требовался большой выбор мехов – стоило ждать именно Ивановскую. Мехового товара сюда привезли на 100 000 рублей и продали на 62 000. Мануфактуры – на 60 500, продано на 32 400; кожевенного товара – 60 000 и 40 000; железного – 38 000 и 21 552; готового платья – 35 000 и 26 000.

Заметным был и ассортимент более специальных вещей. Азиатского товара привезли на 32 000 рублей, продали на 20 000. Скобяного – на 26 200, продали на 21 130. Тёплой обуви – на 20 000, продали на 14 900. Даже холодная обувь продавалась хорошо – 2 800 рублей из 3 600.

Привезённые на Ивановскую лошади стоили в общей сложности 12 000 рублей, из них продали на 10 000. А вот рогатый скот на 22 140 рублей разобрали полностью. Так же без остатка продали сырые кожи на 16 000, жизненные припасы на 3 200, перо и пух на 8 120, шерсть на 4 370, льняное и конопляное семя на 4 000 рублей.

Щепного товара, то есть различной деревянной утвари и изделий, привезли на 3 000 рублей, продали на 2 115. Кирпичного товара – на 18 000, но реализовали лишь на 8 190. Галантереи – на 4 400, продали на 2 600.

А вот ягоды показывают обратный пример. На Ивановскую их привезли сразу на 31 900 рублей, однако реализовали лишь на 12 600. То есть более 60 % в денежном выражении осталось непроданным в дни ярмарки.

4. Никольская (зимняя).

Последней была зимняя ярмарка, проводимая в декабре. На неё в 1901 году привезли товаров на 425 923 рубля, продали на 268 540 – около 63 %.

По ассортименту она действительно была зимней. Мануфактуры завезли даже больше, чем на Ивановскую, – на 70 000 рублей, и продали на 45 000. Мехового товара – на 60 500, продали на 40 170. Тёплой обуви реализовали на 2 800 рублей из 3 800.

Но далеко не всё зимнее предложение оказалось удачным. Кожевенного товара привезли на 25 165 рублей, а продали всего на 6 710. Готового платья – на 9 000, продали на 3 720. Бакалеи – на 40 000, реализовали 18 200. Холодной обуви привезли на 8 190 рублей, но продали лишь на 3 210, что вполне понятно для декабря.

Щепного товара было на 15 180 рублей, продали на 6 100; железного – 14 200 и 7 800; колониального – 13 тысяч и 8000; азиатского – 11 280 и 5 500; кирпичного – 7 000 и 2 200; галантереи – 3500 и 2 085; скобяного – 2 508 и 1 530.

И снова совершенно иначе выглядели товары сельскохозяйственного происхождения. Все жизненные припасы на 25 000 рублей были реализованы полностью. Без остатка ушли сырые кожи на 12 190 рублей, перо и пух на 8 460, шерсть на 2 900, льняное и конопляное семя на огромные для этой категории 23 100 рублей и весь рогатый скот. Лошади разошлись примерно наполовину – 3 170 рублей из 6 300.

Таким образом, ярмарка оставалась важнейшим местом встречи крестьянского хозяйства, ремесла и городской торговли – сюда приезжали не просто горожане за покупками, но и профессиональные торговцы, заготовители и производители.

С промышленными товарами ситуация была сложнее. Мануфактура могла разойтись на две трети зимой – и лишь на пятую часть весной. Готовое платье великолепно шло на Ивановской – 26 тысяч из 35 – и почти провалилось на Сборной, где из товара на 5 120 рублей продали лишь на 382. Меха имели огромный оборот осенью и зимой, но на Сборной реализовали только пятую часть привоза. Кирпичный товар хорошо расходился в начале года и весной, но гораздо хуже – осенью и зимой.

Это уже похоже не на голодный рынок, где покупатель хватает всё привезённое, а на довольно развитую торговую систему, где продавцу приходилось угадывать сезон, ассортимент, цену и конкурировать с постоянными магазинами.

От ярмарки к магазину: как менялась торговля Челябинска на рубеже веков.

В эти осенние дни в старом Челябинске начиналась Ивановская ярмарка. В прошлом году мы уже рассказывали о её истории, а теперь попробуем посмотреть на ярмарочную торговлю немного иначе: не только на то, сколько товара привезли, но и на то, сколько его действительно удалось продать.

Для этого особенно интересен 1901 год. В городской статистике сохранились подробные сведения сразу по четырём ярмаркам – Сборной, весенней Никольской, Ивановской и зимней Никольской. Ведомость учитывала мануфактуру, галантерею, бакалею и множество других категорий.

Всего за год на четыре челябинские ярмарки привезли товаров на 1 332 481 рубль, а продали на 853 953 рубля – примерно 64%. Почти на 479 000 рублей товара за время самих ярмарок покупателей не нашло.

При этом торговля стремительно росла. В 1893 году на ярмарки привезли товара на 480 000 рублей, в 1897-м – на 603 000, в 1898-м – уже более чем на 817 000. То есть всего за четыре года, с 1897-го по 1901-й, стоимость привоза выросла более чем вдвое, а реализованных товаров – с 369 000 до 854 000 рублей.

Но это происходило одновременно с другим процессом. Ещё в 1860-е годы современники прямо писали, что торговля Челябинска носит «преимущественно ярмарочный» характер. К рубежу веков положение менялось. Железная дорога позволила постоянно завозить товары из других регионов, появлялись специализированные магазины, а торговля постепенно переставала зависеть от нескольких ярмарочных недель в году.

И показатели ярмарок позволяют буквально увидеть этот переход.

1. Соборная.

Сборная ярмарка проходила в первую неделю Великого поста, весной. В 1901 году товаров сюда привезли на 154 725 рублей, продали на 91 049 – около 59 %.

Лучше всего здесь расходились самые практичные товары. Все жизненные припасы на 1 800 рублей были проданы. Полностью ушли сырые кожи на 1 480 рублей и льняное с конопляным семя. Из холодной обуви продали 7 000 рублей из 8 000, рогатого скота – на 350 из 400 рублей, кирпичного товара – на 1 300 из 1 600, бакалеи – на 19 800 из 25 000. Хорошо шли лошади, железный, кожевенный и щепной товар.

А вот попытка привезти сюда большой ассортимент готовой городской продукции явно оказалась не слишком удачной. Из мануфактуры на 30 000 рублей продали лишь на 10 000. Из готового платья на 5 120 рублей – всего на 382 рубля. Мехов привезли на 12 000, а продали лишь на 2400. Тёплой обуви – на 2000, продали на 574. Галантерея разошлась лишь на треть.

Отчасти причина могла быть сезонной. Но нельзя исключать и другое: повседневные ткани, одежду, бакалею или обувь горожанин к этому времени уже не обязан был ждать до ярмарки. Часть такого спроса постоянно удовлетворяли лавки и магазины.

2. Никольская (весенняя).

Майская Никольская в 1901 году оказалась самой слабой по реализации: привезено на 166 603 рубля, продано на 90 638 – около 54 %.

И здесь вновь без остатка продали сырые кожи, жизненные припасы, весь рогатый скот, шерсть и семена. Очень хорошо расходились железные изделия – 6 165 рублей из 8 000, скобяные – 2 000 из 2 620, колониальный товар – 3 900 из 5 500. Из лошадей на 5 000 рублей реализовали на 3 400.

Зато из мануфактуры на 36 000 рублей покупателей нашлось лишь на 7 840. Кожевенного товара привезли на 17 000, продали на 5 000; щепного – на 9 000, продали на 3 300; мехового – на 2 000, продали на 800. Тёплая обувь весной предсказуемо расходилась плохо – 220 рублей из 600.

При этом Никольская ярмарка вовсе не была пустой или бесполезной. Несколько лет спустя К. Н. Теплоухов вспоминал:

В мае в Челябинске бывает ярмарка на Александровской площади. Товару привозили много, – цены на многие вещи – дешевые. Я с сыновьями несколько раз шатался по ярмарке – покупали разную мелочь...

Теплоухов купил здесь наждачные оселки по 15 копеек, точильный круг за 40 копеек, а затем соблазнился знаменитыми ходками из Камбарки и заплатил за экипаж 30 рублей.

К. Теплоухов, Миассово, 23 сентября 1930 года, ОГАЧО (Ф. П-830. Оп. 1. Д. 51), реконструкция.

Записка в дневнике К. Теплоухова об этом дне:

23 сентября.
С утра плотничали... Довольно сильный ветер, дует не останавливаясь, — видимо, лучить не придется. У Кости вспыхнуло желание поплавать под парусом. Приделали к лодке Руденко — она что-то вроде килевой — мачту, повесили рею, приколотили большой парус. Володя и Костя — полярники — сели, оттолкнулись, — лодка полетела стрелой... отошла сажен на 100—150, повернула налево к берегу... села на камни, легла на бок!.. Я попросил их посидеть в этом положении, сбегал за аппаратом и сделал два снимка — «потерпевших кораблекрушение»... Ветер не стихает, — лучить нельзя, — плотничали. Приходил Савиновский, просит денег за запроданное сено, дал еще 90 р., всего за ним 150 рублей.

Причём далеко не всё сладкое покупали. Домашняя кухня занимала, пожалуй, не меньшее место. У Теплоуховых постоянно встречаются сдобный хлеб, булочки, пряники, пироги и сладкие шаньги. На Рождество 1926 года завтрак едва помещался на столе: кофе, ветчина, «всевозможные шаньги, булочки», а за обедом подали сладкие шаньги с молоком. Через несколько недель, на 35-летие свадьбы Теплоуховых, были кофе со сдобным хлебом, слоёный пирог из осетрины, а после обеда – снова кофе со сладкими шаньгами.

Летом сладкий стол во многом обеспечивали собственный сад и окрестные ягоды. В записях появляются варенье из крыжовника, малины и земляники. 16 сентября 1926 года Володя с женой отправились в Самару за яблоками, а 20 сентября вернулись, привезя семь пудов – примерно 115 килограммов. Всего через два дня состоялись те самые именины с подаренным тортом.

Чайное застолье было маленьким праздником и в гораздо менее обеспеченной среде. Зоя Журба вспоминала о 1920-х годах:

Когда наша фирма сдавала партию готовых рубашек, то была «получка» и наступал настоящий праздник. Мать покупала два фунта чайной колбасы, французские булки, мы ставили самовар и всласть пили чай. За чаем «по-честному» делили заработанные деньги.

Французские булки сами по себе не обязательно были сладкими, но здесь важнее сама картина: самовар и хорошая выпечка превращали получение заработка в семейный праздник.

Сладости вообще были тесно связаны с праздником и подарком. Рождественские ёлки украшали в том числе конфетами и орехами. В газетной рекламе перед праздниками сладкие товары соседствовали с игрушками и ёлочными украшениями. Конфету можно было купить ребёнку как небольшое угощение, принести в гости или поставить к чаю.

Интересно, что сладкое воспринималось как вещь желанная даже там, где обстоятельства были совсем не праздничными. В начале Первой мировой войны Министерство народного просвещения составило перечень вещей, которые учащиеся могли отправлять военнослужащим действующей армии. Вместе с бельём, табаком, сухарями, консервами и спичками там значились «леденцы и вообще непортящиеся сладости».

Но сама война быстро изменила привычную картину. С 1 апреля 1916 года в Челябинске ввели продовольственные карточки в том числе на сахар. К середине войны сахар заметно подорожал, а реальное снабжение отставало от рассчитанных норм. Для сладкоежек это означало не только меньше сахара в чае: дороговизна главного сырья неизбежно затрагивала домашнюю выпечку, варенье и кондитерские изделия. Неудивительно, что случившийся осенью 1915 года «Бабий бунт» был вызван в том числе и острой нехваткой сахара.

Тем интереснее читать Теплоухова уже в середине 1920-х. Его записи снова наполнены сдобным хлебом, сладкими шаньгами, ягодами, вареньем, яблоками и семейными чаепитиями. Это ещё совсем не картина всеобщего изобилия – продукты доставались трудом, за ягодами ходили, фрукты везли из другого города, многое готовили дома. Но сладкое снова прочно присутствовало в повседневной жизни и особенно – в дни, которые хотелось выделить среди остальных.

Поэтому торт в записи от 22 сентября 1926 года – совсем не случайная мелочь. Он стоит на своём привычном месте: среди гостей, именинников, долгого чая и праздничного стола.

Менялись власть, деньги, названия улиц и магазинов, исчезали целые предприятия. А способ отметить хороший день оказался удивительно живучим: собрать близких за столом и обязательно поставить к чаю что-нибудь сладкое.

На фото:
1. коробка от конфет фабрики Высоцкого и Полякова (сверху – маркировка на оборотной стороне крышки), из фондов ЦИКНЧ,
2. рекламное объявление предприятия Афониных, из торгово-промышленного адрес-календаря за 1911 год,
3. фаянсовые формы для изготовления шоколадных конфет, обнаруженные в ходе раскопок в Челябинске, из фондов музея ЮУрГУ.

По материалам З. Ф. Андреевой, Н. А. Антипина, В. С. Боже, В. А. Весновского, В. Г. Борисова, Д. Г. Графова, А. Б. Гуськовой, В. Г. Демакова, Ю. В. Латышева, а также ОГАЧО (Ф. И-3. Оп. 1. Д. 286; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 1170).