Seashell freedom

Античная тема Куроса необъятна. А уж если попробовать показать связь Куроса с Куретами, Кабирами, Корибантами, Дактилями и Тельхинами, то проблема просто утонет в обилии первоисточников и структурных деталей, совершенно необходимых для понимания этой темы, центральной для мистерий. Попытка кратко изложить суть её непременно подведёт к опасной границе упрощенчества и даже пошлости. Поэтому покажу лишь некоторые опорные пункты и немного зайду за грань в сторону простоты объяснения. Кроме того, жанр писательства в Телеграм-канале предполагает постепенность.

Есть мнение, что Курос – понятие аполлонической мистики, а вот Куреты связаны с мистериями и критским религиозным комплексом (культ Диониса Загрея и критского Зевса-Младенца, фракийский и фригийский след пока оставим). Это верно лишь отчасти. Во-первых, лингвистически Кора (Κόρη, κούρη, κώρα, κόρα – «дева, девочка, дочь») и Курос (κοῦρος, κόρος, κώρος – «мальчик, юноша, сын») – слова однокоренные. Согласно «Etymological Dictionary of Greek» Роберта Бекеса, слова эти отличаются фактически только родом, а их дериват – слово Куреты (Κουρῆτες). Отсюда же Диоскуры (Διόσκοροι, Διόσκουροι, Διὸς κοῦροι – буквально «Куросы Зевса»). Диоскуров и отождествляли с Кабирами и с Куретами, Диоскуры связаны с Самофракийскими мистериями. Вообще, вся эта тема завязана на близнечный миф.

Во-вторых, есть несколько косвенных доказательств связи мифологии Куроса и Куретов. Но прямым свидетельством такой связи является т.н. Гимн Диктейскому Зевсу из Палеокастро. Этот критский эпиграфический памятник датируется II-III вв. н.э., а сам гимн значительно старше, минимум IV-III вв. до н.э., а первоначальная основа ритуального гимна, вероятно, ещё более ранняя. Для понимания приведу его полностью:

Ио! Дитя величайшее (μέγιστε Κοῦρε), привет от меня.
Сын Кроноса (Κρόνειε), всемогущий (παγκρατὲς) в блеске!
Ты пришел, ведя демонов (δαιμόνων), —
приди же к Дикте на свою годовщину
и возрадуйся песне (μολπᾷ),
которую мы тебе выбиваем на арфах,
смешивая вместе с флейтами,
и которую мы воспеваем (ἀείδομεν), стоя вокруг
твоего прекрасно-оградного алтаря!

Ио! Дитя величайшее, привет от меня.
Сын Кроноса, всемогущий в блеске!
Ты пришел, ведя демонов, —
приди же к Дикте на свою годовщину,] [и]бо тут тебя, бессмертное дитя (παῖδ’),
прияли от Реи щитоносные пестуны (ἀσπιδηφόροι τροφῆες)
и скрыли, танцуя ногами (πόδα κρούοντες).

(Строфа не сохранилась, кроме трех бессвязных слов.)

Ио! [Дитя величайшее, привет от меня.
Сын Кроноса, всемогущий в блеске!
Ты пришел, ведя демонов, —
приди же к Дикте на свою годовщину.]

Из года в год изобилуют Оры,
и смертных сдерживает Дика,
и всех диких животных окружила
любящая счастье Эйрена.

Ио! [Дитя величайшее, привет от меня.
Сын Кроноса, всемогущий в блеске!
Ты пришел, ведя демонов, —
приди же к Дикте на свою годовщину.]

Прыгни [устремись с оплодотворением] (θόρε) нам в наши
[винные] чаши,
и прыгни в наши прекраснорунные стада,
и прыгни в наши плодовые поля
и в урожайноносные ульи.

Ио! [Дитя величайшее, привет от меня.
Сын Кроноса, всемогущий в блеске!
Ты пришел, ведя демонов, —
приди же к Дикте на свою годовщину.]

Прыгни (θόρε) также и в наши города,
прыгни и в мореносные корабли,
прыгни также и в новые поселения,
прыгни и на наши прекрасные уставы [законы и обычаи]!

[Ио! Дитя величайшее, привет от меня.
Сын Кроноса, всемогущий в блеске!
Ты пришел, ведя демонов, —
приди же к Дикте на свою годовщину.]

Перевод А. Ф. Лосева.

Позже продолжу.

Вещи мира даны нам, существам воспринимающим, как феномены – явления. Во временении вещи накатывают на нас спереди – грядут из-за горизонта событий. Феноменологически вещи буквально выпрыгивают (θρῴσκω) на нас, как молнии Зевса. Время живых существ событийно. Путы Ананке действуют через Кайрос. Ткань судьбы создаётся через случайность, текстильную случаемость с Другим.

Накат вещей и их метаморфоза позволяет воочию различить сущее и бытие сущего: вот вещи ещё не было, и вот вещь уже есть. Это приводит к удивлению бытием сущего. А порою вызывает испуг – страшного брата удивления. Но темпоральность, как накат сущего, являет лишь наличное – то, что «вот!». И не важно, какое именно конкретное сущее выведено фюсисом к наличию, к феномену, это может быть и ноэма, она тоже res-вещь. В феноменологической оптике всё есть части жизненного мира – Lebenswelt’а.

Сплошность наличного – щит сущего. Гоплиты в фаланге теснили противника стеной щитов и кололи врага копьями и мечами в кайриос – в уязвимое место. В древнегреческом языке одно из слов для обозначения щита – πρόβλημα. Стена щитов делает фалангу непроходимым местом – апорией (ἀπορία). Бытие сущего – проблема. Но грузность и сомкнутость не единственный тропос, каким существуют сущие. Вещи могут превращаться. Та же можность бытия – дюнамис (δύναμις), что вывела сущих на свет, даёт им и возможность раскрываться во вращении мирового вихря.

Вещь способна являть присутствие ἀμφί-, как в двустворчатых дверях эллинов. Распахнутые врата открывают триодию – развилку. Дороги расходятся, чтобы непостижимо свиться в своём различении вокруг веретена судьбы, как змеи вокруг кадуцея Гермеса, как змеиный смерчь вокруг Львиноголового. Вещь являет хоровод.

Вещь не пред-мет спекулятивной метафизики, мыслящей в понятиях отчуждения. Вещь – это Гестия, священный очаг – усия (οὐσία) нашего дома – мира. Огонь очага собирает круг. Πρᾶγμα, res, das Ding, вещь – эти слова указывают на дело. Дело вещи – естествовать, быть. Вещь бытийствует как тинг, как вече. Вещь естествует как зазор. В центре вещи, в пустоте-впускании – просвет. Кайрос – природа вещи.

Из знаменитой книги «Не спи — кругом змеи!» Дэниела Эверетта, лингвиста, антрополога и в прошлом миссионера, прожившего много лет среди амазонских индейцев пираха:

— Смотри, вон он! Дух Игагаи (Xigagai)!
— Вижу. Он нам угрожает.
— Идите все смотреть на Игагаи! Быстро! Он на берегу!

Я вынырнул из глубокого сна, еще не понимая, приснились мне голоса или они звучат наяву. Было полседьмого утра, суббота, август, сухой сезон 1980 г. Уже светило солнце, но жара еще не наступила. До моей неказистой хижины на полянке возле берега долетал ветерок с реки Майей (Maici). Я открыл глаза и увидел крышу из плетеных пальмовых листьев над головой, когда-то желтую, но посеревшую за долгие годы от пыли и золы. По бокам от моего жилища стояли две хижины пираха — похожие на мою, но немного меньше. В них жили Ахоабиси (Xahoabisi) и Кохоибииихиаи (Kohoibinhiai) с семьями.

По утрам по селению пираха обычно разносился слабый запах дыма от кухонных костров, а теплое бразильское солнце светило мне в лицо через москитную сетку. Обычно дети шумно гонялись друг за другом и громко смеялись или же подзывали няньку плачем, так что слышало все селение. Лаяли собаки. Часто, открыв глаза и пытаясь стряхнуть сон, я замечал, что в щель между листьями пальмы-пашиубы, из которых сделана стенка хижины, за мной следит ребенок пираха, а иногда и взрослый. Но сегодня все было иначе.

Шум и крики индейцев окончательно разбудили меня. Я сел и огляделся. Метрах в шести от моей хижины, на высоком берегу реки Майей, собралась толпа. Все яростно размахивали руками и кричали, глядя на тот берег реки ровно напротив моего дома. Я вылез из кровати, чтобы взглянуть поближе: спать при таком шуме все равно невозможно.
<…>
Было градусов двадцать, но уже влажно, хотя до полуденной жары под сорок еще далеко. Я протер глаза и повернулся к Кохои, который больше всех обучал меня языку. «Что случилось?» — спросил я его. Он стоял справа от меня; его сильное, худощавое, коричневое от загара тело все напряглось, и он не сводил глаз с того берега.

— Ты что, не видишь? — спросил он недовольным тоном. — Игагаи, из тех, что живут за облаками, стоит на том берегу и кричит, что убьет нас, если мы только ступим в джунгли.
— Где он? — спросил я. — Я не вижу.
— Да вот же! — рявкнул Кохои, всё так же уставившись на тот берег, где вроде бы никого не было.
— За деревьями на том берегу?
— Нет, прямо у реки. Открой глаза! — ответил он раздраженно.

Живя с пираха в джунглях, я часто не замечал животных, которых они видели без труда. Мои непривычные к лесу глаза просто не умели смотреть так же, как глаза индейца.

Но сейчас творилось что-то другое. Даже я мог с уверенностью сказать, что на белом песчаном берегу, меньше чем в ста метрах от нас, не было ни души. И хотя я был в этом совершенно уверен, пираха были не меньше моего уверены, что там кто-то есть. Может быть, я все пропустил, он уже исчез? Нет, уверяли меня пираха, Игагаи не ушел.

Все продолжали смотреть в ту сторону. Тут я услышал голос своей дочери Кристин:

— Папа, на что они смотрят?
— Я не знаю. Ничего не вижу.

Крис встала на цыпочки и тоже посмотрела на тот берег. Потом на меня. Потом на индейцев. Она тоже ничего не понимала.

Мы оставили индейцев и пошли назад в хижину. Что это было? Вот уже более двадцати лет прошло с того дня, а я все пытаюсь понять, что же это значит, если две культуры — европейская и пираха — так непохоже видят мир. Я так и не смог убедить пираха, что на берегу никого не было. Но и они не могли убедить меня, что там кто-то был, тем более злой дух.

Я ученый, и объективность — одна из важнейших ценностей для меня. Раньше я думал, что если как следует постараться, то можно увидеть мир глазами других и тем самым научиться больше уважать взгляды друг друга. Но, живя среди пираха, я осознал: наши ожидания, культурный багаж и жизненный опыт порой так разнятся, что картина общей для всех действительности становится непереводима на язык другой культуры.

Ипполит в V книге «Опровержении всех ересей», излагая учение гностиков-наасенов, приводит знаменитое свидетельство об Элевсинской эпоптее – возглас иерофанта: Ἱερὸν ἔτεκε πότνια κοῦρον Βριμὼ Βριμόν, τουτέστιν ἰσχυρὰ ἰσχυρόν. Обычно в поп-изложении эту ритуальную формулу переводят как попало. Но только дословный перевод вполне обнаруживает её смысл:

«Потния родила священного Куроса, Бримо Бримоса, то есть, Сильная Сильного».

Если мы доверимся свидетельству Ипполита (а делать это следует с источниковедческой осторожностью, поскольку христистианские апологеты – свидетели не самые надёжные; они, мягко говоря, недолюбливали религию эллинов, и уж тем более гностиков), то в возгласе Элевсинского иерофанта надо объяснять почти всё.

Πότνια – буквально «Владычица, Госпожа». В религиозном узусе – это древняя эпиклеза Великих богинь, восходящая ещё к микенским временам. Слово «Потния» – po-ti-ni-ja – несколько раз встречается в микенских табличках с линейным письмом Б.

Что интересно, титут Потния и поныне прикровенно используется в культе. В современной нам мистериальной религии, античной по происхождению, а именно в христианстве, до сих пор употребляется связанный с Πότνια титут Δέσποινα – Деспойна, Деспина. Это один из так называемых Марианских титулов – эпитетов Девы Марии: Владычица, Madonna, Domina, Our Lady, Mistress, Notre Dame.

Не менее содержательна фраза τουτέστιν ἰσχυρὰ ἰσχυρόν – «то есть, Сильная Сильного». Слова ἰσχυρά – «сильная» и ἰσχυρός – «сильный» суть просто синонимы эпиклез Βριμὼ (Бримо) и Βριμός (Бримос). По-видимому, эта фраза не входит в Элевсинскую священную формулу и представляет собой просто пояснение либо самого Ипполита, либо пересказываемых им наасенов. Однако, как всегда, всё не так просто. Слово ἰσχυρός (исхюрос), само по себе вполне обычное, в античности использовалось в качестве эпитета и в религиозном контексте. На одной из эпиграфических надписей с острова Имброс мы читаем:

Θεοὶ Μεγάλοι, Θεοὶ δυνατοί, ἰσχυρροὶ καὶ Κασμεῖλε ἄναξ πάτ[ρι]οι. Κοῖος, Κρεῖος, Ὑπερείων, Εἰαπετός, Κρόνος.

«Боги Великие, Боги могучие, сильные (ἰσχυρροὶ) и Касмеил – владыка отчий. Кой, Крий, Гиперион, Иапет, Кронос» (Inscriptiones Graecae XII,8 74).

Θεοὶ Μεγάλοι (Боги Великие) – имя таинственных богов Самофракийских мистерий, по-видимому, Кабиров (Κάβειροι). Анакс Касмеил (Κασμεῖλος ἄναξ) – это, конечно, Касмил, он же Кадмил и Камилл – один из Кабиров. Эта надпись представляет собой одно из ценных свидетельств отождествления в античности Кабиров с Титанами. На Имбросе было своё святилище Кабиров, но сам остров находится всего в 25 км от Самофракии и в 22 км от Лемноса, и культ Кабиров на Имбросе очевидно был связан с Самофракийскими и Лемносскими мистериями. Древние античные мистерии – Элевсинские, Самофракийские, Лемносские и Беотийские структурно взаимосвязаны. Сам по себе эпитет ἰσχυρός мало о чём говорит, но мы видим типологическое родство ритуальных мистериальных формул.

Но самое интересное в возгласе Элевсинского иерофанта – это Курос. Но об этом позже.

В. В. Бибихин, «Чтение философии»:

У Платона мы узнаем, что идея это не представление о вещи, а вещь — и первая вещь, и что это не такая вещь, о которой можно знать. В этом — в том, когда мы знаем вещи неведомо откуда, ну просто черт знает откуда знаем вещи, — мы обязаны знать, откуда мы их знаем, или хотя бы знать, что, черт возьми, мы их знаем же, явно знаем, но откуда, откуда?? — вот тут мы обязаны думать, обязаны как минимум заметить, что наше знание не наше, бог знает вообще чье и откуда, и Платон тут нам нужен не как тот, у кого мы должны узнать, что такое идея («раз пока не знаете, так поскорее узнайте»), а как тот, который раньше нас сделал за нас, опережая нас, предупреждая нас, эту работу, — заметил загадочный характер нашего неведомо откуда взявшегося знания, «доксы», принятия на веру. Ах по-настоящему загадочной. Такое впечатление, что само существо жадное человека нацелено на принятие, δέχομαι, δόξα, словно человек ищет, чтобы принять, взять на веру, словно погасить валентность.

Предыдущие части: 1; 2; 3; 4; 5; 6.
Окончание

Но эленхос Богини страшен. Это полидэрис эленхос. Эпитет πολύδηρις обычно переводят как «многоспорный». Формально верно. Слово δῆρις (дерис) означает «бой, конфликт, состязание, спор». Но у δῆρις есть однокоренные слова ещё более выразительные: δέρω («сдирать кожу») и его дериват δέρμα («шкура, содранная кожа»). Δῆρις восходит к протоиндоевропейскому *der- («разделять», «рвать на куски») и через него имеет русские когнаты со смыслом, от которого треск стоит, хруст и грохот – «раздирать», «драть», «драка», «удар», «раздор». Не менее показателен индийский глагол dr̥ṇā́ti (दृणाति), тоже восходящий к *der-, и означающий «рвать, раскалывать, ломать». В поэме Парменида приговор Богини многораздорный. Богиня раздирает путы человечьей привычки. Бессмертная разрывает оковы привычного опыта и обычая – обычной мнимости. «Индра – Раздиратель городов».

Κρῖναι δὲ λόγῳ πολύδηριν ἔλεγχον ἐξ ἐμέθεν ῥηθέντα – «Истолкуй [вещим] словом многораздорный эленхос, прореченный мной». Курос должен профетическим словом передать всё то, что воспринял от Богини. Но это значит только одно: Богиня повелевает Парменеиду, сыну Пирета, создать пророческую поэму!

Окружность Сфайроса замыкается. «Не было начала, не было конца…». В Пятом фрагменте поэмы Богиня произносит: Ξυνὸν δὲ μοί ἐστιν, ὁππόθεν ἄρξωμαι· τόθι γὰρ πάλιν ἵξομαι αὖθις – «Одно мне и то же – здесь начать или там: все равно ворочусь я обратно». Курос-Парменид начал своё путешествие на колеснице Гелиоса к Вратам Ночи и Дня, к Началу начал, чтобы познать истину. Но Алетейя кругловидна (εὐκυκλέος). Мистическое путешествие Куроса само и становится поэмой о мистическом путешествии. И мы читаем её вот уже две с половиной тысячи лет, пытаясь постичь её бездну. Мы тоже в пути. Путь Парменида возвращается к Началу. Путь Куроса всегда начинается.

Предыдущие части: 1; 2; 3; 4; 5.
Продолжение

Но возможен другой тропос того же самого языка. Есть другой пейрас. Это профетический язык богов. В последних строках VII фрагмента поэмы Богиня говорит: κρῖναι δὲ λόγῳ πολύδηριν ἔλεγχον ἐξ ἐμέθεν ῥηθέντα. Гаспаров так понимает этот логион: «Будь лишь разум судьей многоспорному слову, произреченному мной!» У всех переводчиков прочтения схожи. Вот, например, стихотворная версия Лебедева: «Рассуди многоспорящий довод разумом, мной приведенный». Во всех переводах одна и та же структура – «рассудить разумом многоспорный суд, прореченный Богиней». Это и есть тот самый интерпретационный перевод, о котором я говорил. Так захотели перевести: вот чувства, они лгут, а надо опираться на разум. Просто и ясно, внятная дихотомия. Но речение Богини глубже.

Глагол κρῖναι (κρίνω) многозначен: это и «различать, разделять», и «исследовать», и «судить». Общая семантика уже встречалась нам – «разделять, артикулировать». И позже, уже у Платона описано искусство различать – диакритика (διακρῐτική, διάκρισις). Но один из смыслов κρίνω – «истолковывать». В античности толкователь снов назывался онейрокритом, онейрокритиком (ονειροκρίτης). Синоним: онейромант (όνειρομάντης). А книга-сонник – Ονειροκριτικά. Слово «критика» (κριτική), равно как и «кризис» (κρίσις) и происходят от κρίνω.

Далее во фразе поэмы мы видим λόγῳ (λόγος), которое тоже полисемично, и, конечно, «разум» – обычный вариант его перевода, как, впрочем, и «слово». Но одно из значений эллинского λόγος – это «пророческое речение оракула». Λόγιον – вещее слово.

Но что именно требует истолковать Богиня? А вот что: Её полидэрис эленхос (πολύδηρις ἔλεγχος). Эленхос – это «испытание, проверка, обличение, разбор, довод, суд». Позже эленхос стал приёмом в майевтическом методе Сократа. Но перед нами не человеческий, а нуминозный эленхос великой Богини. Представление об эленхосе как катарсии (κάθαρση) восходит к магическим практикам ритуального очищения от скверны-миазмы (μίασμα), которая связана с родовым проклятием и, тем самым, с миром мёртвых. Миазма – это особая стихия вины. Эленхос в поэме Парменида и связан с Фемидой – богиней правосудия, и с многовозмездной Дике (πολύποινος Δίκη) – с богиней справедливости и правды, охраняющей Врата Ночи и Дня.

На золотой орфической табличке из фессалийского города Феры, среди прочего, написано: ἄποινος γὰρ ὁ μύστης – «мист избавлен от возмездия (искуплен)» (D3 Pherai, OF 493). На орфической табличке из Фурии прямо говорится об уплате пени-мзды, виры за грехи: ποινὰν δ’ ἀνταπέιτεσει ‹σ›’ ἔργων ἕνεκα οὔτι δικαίων – «и я оплатила долг за неправедные дела» (A2 Thurii, OF 489). А на нескольких других орфических табличках из италийской Великой Греции, откуда родом и Парменид, в начале текстов воспроизводится формульное выражение: Ἔρχομαι ἐκ κοθαρῶν κοθαρά – «Прихожу я чистая из чистых» (например, A1 Thurii, OF 488). Весь этот орфический сюжет соотносится с ещё архаическим учением о посмертном суде, встречающемся уже у Гомера. И самая известная версия этого сюжета содержится в диалоге «Государство» Платона – рассказ памфилийца Эра о своём посмертии. Эленхос – суд-обличение творится на потусторонней развилке дорог – триодии (τρίοδος). Это Ипсилон Пифагора – Υ. На суде решается посмертная судьба души. И катарт обретает богоравный удел.

Окончание следует.

Предыдущие части: 1; 2; 3; 4.
Продолжение

Итак, νέμω несёт семантику разделения на доли-мойры, управления и распределения уделов, и, тем самым, упорядочивания и полагания. Отсюда, по-видимому, и другое значение νέμω – «наслаждаться чем-то, обладая им». Выражение Симонида – γλώσσαν νωμάν обычно переводят как «разбирайся в языке», «направляй язык», «люби язык». М. Л. Гаспаров так и переводит νωμᾶν – как «лелеять». Всё верно.

В диалоге Платона «Кратил» Сократ говорит: «…“νωμᾶν” καὶ τὸ “σκοπεῖν” ταὐτόν» – «"рассматривать" и "понимать" – одно и то же» (411d). Мы видим, что здесь, так же как и в поэме Парменида, сопоставлены νωμᾶν и σκοπέω. Платон устами Сократа в «Кратиле» играет словами, жонглирует народной этимологией, но семантику улавливает превосходно, ну ещё бы, это же целый Платон. Νώμησις означает «обдумывание», но при этом и «наблюдение». Однако и σκοπέω может переводиться не только как «смотреть», но и как «созерцательно размышлять».

Язык различает – А не есть Б. Артикуляция – основа языка. Язык выпасает слова. И пейрасы-границы пастбищ языка становятся номосом – законом. Язык пасёт чувства, как послушную скотину. Вот почему Богиня говорит о невидящем глазе (ἄσκοπος ὄμμα – «невнимательный, рассеянный, безразличный глаз») и о шумливом ухе (ἠχήεις ἀκουή – «зашумленное ухо», «забитый громким шумом слух»). Глаз смотрит, но не видит. Ухо слушает, но не слышит. Двери восприятия завалены мусором. Этос своей говорливостью и номэсисом (надзирающим думаньем) захватывает восприятие.

Дело не в том, что чувства не пригодны для пути Алетейи. Даже если это сновидческое путешествие ятроманта (ἰατρόμαντις), совершаемое в инкубации (ἐγκοίμησις) за пределы физического мира, или иная аполлоническая техника экстаза, приводящая к депривационному отрешению от сенсорной перцепции, важно понимать, что сознание интенционально и ведёт его внимание. Душа – восприемница. Но восприятие сковано доксами обычного опыта – мнимостями и кажимостями. Человеку в удел достаются узы опыта, становящегося его судьбой. Судьба и есть узы. Восприятие в путах.

Продолжение следует.

Предыдущие части: 1; 2; 3.
Продолжение

Далее не менее важное: νωμᾶν ἄσκοπον ὄμμα καὶ ἠχήεσσαν ἀκουήν καὶ γλῶσσαν. У Лебедева – «Глазеть бесцельным [~ невидящим] оком, слушать шумливым слухом и [пробовать на вкус] языком». У Гаспарова по-другому: «Чтобы лелеять невидящий глаз, полнозвонное ухо, праздный язык». Перевод Лосева: «Темное око использовать и шумящие уши и язык». Пока хватит. Как видим, ключевое различие переводов в интерпретации слова γλῶσσα (глосса – «язык», слово такое же многозначное, как и у нас). Лосев точно следует древнегреческому оригиналу, в поэме сказано просто: καὶ γλῶσσαν – «и язык», без пояснений. У Гаспарова же добавлено для ясности – «праздный язык». А у Лебедева это орган вкуса. Кто из переводчиков прав? Полагаю, что Гаспаров, при всём моём уважении к Лебедеву. Если имеется в виду язык, как орган вкуса, наряду со зрением и слухом, то возникает закономерный вопрос – почему же в поэме не упомянуты два других чувства – осязание (ἁφή) и обоняние (ὀσμή, ὄσφρησις)? Да потому что речь идёт о болтовне, о том, что языком молотят, порождая эфемерные доксы. Но в этой фразе всё ещё сложней. У Гомера говорится:

στρεπτὴ δὲ γλῶσσ᾽ ἐστὶ βροτῶν, πολέες δ᾽ ἔνι μῦθοι
παντοῖοι, ἐπέων δὲ πολὺς νομὸς ἔνθα καὶ ἔνθα.
ὁπποῖόν κ᾽ εἴπῃσθα ἔπος, τοῖόν κ᾽ ἐπακούσαις.
«Илиада», XX, 248 – 250.

Перевод Н. И. Гнедича:
Гибок язык (γλῶσσα) человека; речей для него изобильно
Всяких; поле (νομὸς) для слов и сюда и туда беспредельно.
Что человеку измолвишь, то от него и услышишь.

Перевод В. В. Вересаева:
Гибок у смертных язык, и много речей всевозможных
На языке их; слова же широко пасутся (νομὸς) повсюду.
Слово какое ты скажешь, такое в ответ и услышишь.

Это место у Гомера считается тёмным. Мы видим здесь вместе γλῶσσα и νομὸς. То же самое и у Парменида – у него в одной каркасной конструкции использованы νωμᾶν и γλῶσσα. Более того, аналогичное выражение – Γλώσσαν νωμάν – встречается у поэта Симонида Кеосского, одного из Девяти лириков. У Симонида имеется в виду язык уже как знаковая система и форма существования речи. Таким образом, перед нами формульное выражение. Слова νομὸς и νωμᾶν (форма глагола νωμάω) – дериваты, образованные от глагола νέμω. Придётся опять покопаться в тонкостях. Уже слово νομὸς (номос) многозначно: это и «закон», и «ритм с мелодией», даже «кладка», но при этом и «пастбище», и даже «жилище», кроме того, эллины номосами называли провинции Египта.

Жиль Делёз в своей книге «Различие и повторение» приводит выдержку из работы лингвиста Эммануэля Лароша «История корня nem- в древнегреческом языке»: «Э. Ларош показывает, что идея распределения в νόμος-νέμω находится в непростой связи с идеей раздела (τέμνω, δαίω, διαιρέω). Пастушеский смысл νέμω («пасти») лишь впоследствии включит раздел земли. Гомеровское общество не знало ни огороженных участков, ни собственности на пастбища – речь шла не о том, чтобы распределить землю для животных, а напротив, о том, чтобы распределить самих животных там и сям на неограниченных пространствах, в лесах, на склонах гор. Nomos означало прежде всего занятое место без точных границ (например, пространство вокруг города)».

Стоит добавить, что от того же корня νέμω образовано и имя богини возмездия Немезиды – Νέμεσις. И связано оно тоже с идеей доли-судьбы.

Продолжение следует.

Предыдущие части: 1; 2.
Продолжение

Ну что ж, препоясав чресла ума нашего, обратимся в попытке понимания к строкам седьмого фрагмента поэмы Парменида.

Первая строка VII фрагмента поэмы такова: Οὐ γὰρ μήποτε τοῦτο δαμῇ εἶναι μὴ ἐόντα· В переводе Лебедева: «Ибо никогда не вынудить этого: что то, чего нет, — есть». В строке говорится о бесполезном насилии: используется глагол δαμάζω в форме δαμῇ – «подчинить, принудить, приручить, приучить к ярму, укротить, одолеть, насильно отдать в жёны» и даже «убить». И этого сделать не получится. Никогда не принудить небытие к бытию. Небытие неукротимо. Но и обратное верно – сущее, уж коли оно есть, в тот момент, когда оно есть, не может не естествовать. На бытие тоже не накинуть ярмо небытия. Пути бытия и небытия разбегаются от судебной триодии-развилки, на которой Богиня встречает Куроса. Но речения, сказанные Богиней о бытии и небытии, эти философские Махавакьи, пока останутся вне нашего рассмотрения. Мне тоже страшновато. Ухнуть как бронзовая наковальня в эту пропасть всегда успеем. Поэтому первую строку VII фрагмента пока оставим в покое.

Вторая строка фрагмента: ἀλλὰ σὺ τῆσδ' ἀφ' ὁδοῦ διζήσιος εἶργε νόημα· «Но ты [от] этого от пути исследования огради мысль». Существительное δίζησις означает исследование в изначальном, охотничьем смысле – «преследование добычи». Нужно удержать лаконскую гончую мысли от тропы небытия. Этот путь немыслим. Глагол εἶργε (ἔργω) значит «уберечь в ограде, закрыть, препятствовать, не давать делать». Это не просто запрет, речь опять идёт о преграде.

Далее общее предложение из третьей и четвёртой строки. Намеренно разорвём предложение с продолжение на пятой строке, по содержанию это возможно: μηδέ σ' ἔθος πολύπειρον ὁδὸν κατὰ τήνδε βιάσθω, νωμᾶν ἄσκοπον ὄμμα καὶ ἠχήεσσαν ἀκουήν καὶ γλῶσσαν. Перевод Лебедева: «И да не заставит тебя [вступить] на этот путь богатая опытом привычка глазеть бесцельным [~ невидящим] оком, слушать шумливым слухом и [пробовать на вкус] языком». Вот он – пассаж про чувственное восприятие. Тут и начинается самое интересное.

Оказывается, вступить на немыслимый путь «не есть» человека что-то заставляет. Во фразе использован глагол βιάσθω (βιάζομαι – «победно применять силу, принуждать, заставлять»). Опять образ принуждения. И слабому человеку едва ли возможно сопротивляться этой силе. Фразу можно расценить, как совет Куросу не подчиняться и не ходить той дорогой, а можно и как повеление – Богиня своей властной заповедью прерывает действие этой силы: «И да не заставит тебя». Речь богов энергийна – она немедленно становится реальностью. Божественное слово и дело суть одно и то же.

Но что это за сила, нудящая смертных к пути несуществования? Это полипейрос этос (πολύπειρος ἔθος). В вышеприведённых переводах: «бывалая свычность»; habit force – «сила привычки»; «многоопытный нрав»; «богатая опытом привычка»; «многоопытный навык»; «привычка, порождение долгого опыта». Е. В. Афонасин в примечании к своему переводу Парменида также указывает, что, вполне вероятно, мы в этой строке имеем дело с амфиболией: «Возможно так же, что πολύπειρον относится к ὁδὸν, а не ἔθος, тогда получится: "…не позволь обычаю насильно увлечь тебя на этот путь долгого опыта"».

Слово ἔθος значит «обычай, привычка, нрав, приученность», отсюда современная «этика». А вот слово πολύπειρος более чем интересно. Мы уже встречали его в поэме Парменида: ἐν πείρασι δεσμῶν – «в пределах оков» (DK 28 В VIII, 26); πύματος πεῖρας – «последний предел» (DK 28 В VIII, 42). Πολύπειρος не просто «многоопытный». Слово πεῖρα – «опыт», но одновременно πεῖραρ, πέρας – «предел, граница» и самое важное – «путы». И при этом πείρω – «проникать, пронизать, проходить через препятствие». Что всё это значит? Многооковный опыт своими путами принуждает душу проходить через апорию, через бурелом – блудить в непроходимом месте. Сознание спутано опытом. Исследующее внимание инерцией и магическим приворотом влечётся по мнимому пути в колдовскую чащу. Внимание приковано к пути небытия.

Продолжение следует.

Начало.
Продолжение

Сравним разные переводы. Нас будет интересовать не литературное качество переводов, а их смысл. И все переводы необходимо иметь перед глазами, коли уж мы решили исследовать непростую суть небольшого VII фрагмента поэмы Парменида. Все эти переводы по-своему верны, переводили признанные знатоки древнегреческого языка и античности. Дело в интерпретации тёмных мест. А в поэме Парменида всё темно о тёмном. Я боюсь, что и слов-то его мы не поймем, а уж тем более подразумеваемого в них смысла.

Перевод М. Л. Гаспарова:
Ибо ничем нельзя убедить, что Не-бытное может
Быть. Воздержи свою мысль от этой дороги исканий:
Пусть тебя на нее не толкнет бывалая свычностъ,
Чтобы лелеять невидящий глаз, полнозвонное ухо,
Праздный язык. Будь лишь разум судьей многоспорному слову,
Произреченному мной!

Английский перевод Джона Бёрнета (John Burnet):
For this shall never be proved, that the things that are not
are; and do thou restrain thy thought from this way of inquiry.
Nor let habit force thee to cast a wandering eye upon this
devious track, or to turn thither thy resounding ear or thy
tongue; but do thou judge the subtle refutation of their
discourse uttered by me.

Перевод А. Ф. Лосева из Секста Эмпирика, «Две книги против логиков» (I, 8, 110 – 112):
Но от такого пути разысканья удерживай мысль ты,
Пусть многоопытный нрав тебя на принудит на путь сей, –
Темное око использовать и шумящие уши
И язык. Обсуди многоспорный разумом довод
В сказанных мною словах.

Перевод А. В. Лебедева из «Комментария к "Физике"» Симпликия:
Ибо никогда не вынудить этого: что то, чего нет, — есть.
Отврати же от этого пути поиска [свою] мысль,
И да не заставит тебя [вступить] на этот путь богатая опытом привычка
Глазеть бесцельным [~ невидящим] оком, слушать шумливым слухом
И [пробовать на вкус] языком. Нет, рассуди разумом (λόγος)
многооспаривающее опровержение,
Произнесенное мной.

Стихотворный перевод А. В. Лебедева:
Нет, никогда не вынудить это: «не-сущее суще».
Но отврати свою мысль от сего пути изысканья,
Да не побудит тебя на него многоопытный навык
Оком бесцельным глазеть, и слушать ухом шумящим,
И языком ощущать. Рассуди многоспорящий довод
Разумом, мной приведенный.

Прозаический перевод Е. В. Афонасина:
«И чтобы никогда это не было установлено насильно – будто те [вещи], которых нет (ὴ ἐόντα), есть (εἶναι); но ты, удали же свою мысль от этого пути поиска, и не позволь привычке, порождению долгого опыта, увлечь тебя на этот путь, направлять невидящий взор, шумливое ухо и язык; рассуди же разумом (λόγῳ) ту вызывающую много споров проверку, которая мною предписана. Остается ведь единственный рассказ о пути [о том, что есть (ὡς ἔστιν)]*».
*Мой комментарий: последняя строка часто относится уже к VIII фрагменту.

Продолжение следует.

«Я побаиваюсь вторгаться слишком дерзко даже в область Мелисса и других, утверждающих, что все едино и неподвижно, однако страшнее их всех мне один Парменид. Он внушает мне, совсем как у Гомера, "и почтенье, и ужас". Дело в том, что еще очень юным я встретился с ним, тогда уже очень старым, и мне открылась во всех отношениях благородная глубина (βάθος – «бездна») этого мужа. Поэтому я боюсь, что и слов-то его мы не поймем, а уж тем более подразумеваемого в них смысла».

Так говорит Сократ в платоновском диалоге «Теэтет» (183e – 184a). Кто, будучи в здравом уме, с ним не согласится? Поэма Парменида бездонна, с мерцанием едва уловимых оттенков смысла – она о самом бытии сущего. Большая часть поэмы – прямая речь Богини. Перед нами оракул.

Вокруг поэмы Парменида наговорено столь много за две с половиной тысячи лет, что оказаться даже в окрестностях её сути уже будет немалым достижением. Но нужен контекст для понимания потустороннего путешествия Куроса – Парменеида, сына Пирета, Улиада, физика. Однако, контекст этот огромный, едва ли посильный. Если потянуть за связи, они извлекут почти всю эллинскую духовную культуру, от мистерий и орфизма до философии. Потому покажу лишь несколько тропов, указующих на верный путь.

Со времён античности, ещё с Платона, существует расхожее мнение, будто в поэме Парменида говорится о негодности чувственного восприятия для познания истины. Справедливости ради стоит отметить, что понимание суждений античных авторов об этом, того же Платона, или, скажем, Диогена Лаэртского, критически зависит от интерпретирующего перевода. Не всё так просто, там есть нюансы. Но как бы то ни было, ещё в античности нарастало мнение, что в поэме Парменида противопоставляются разум и чувства. В поздней античности такое убеждение стало уже общим местом.

Но этот взгляд неверный. Однако, чтобы не выглядеть ригористичным ревизионистом, скажу – нужно захотеть так прочитать Парменида. Трактовать его подобным образом можно, но для этого нужна особая интенция. Никакой нужды и однозначности в этом нет. Чтобы понять каково место восприятия на путях бытия и мнимости, обратимся к ключевому седьмому фрагменту поэмы (DK 28 В VII). Всего шесть строк:

Οὐ γὰρ μήποτε τοῦτο δαμῇ εἶναι μὴ ἐόντα·
ἀλλὰ σὺ τῆσδ' ἀφ' ὁδοῦ διζήσιος εἶργε νόημα·
μηδέ σ' ἔθος πολύπειρον ὁδὸν κατὰ τήνδε βιάσθω,
νωμᾶν ἄσκοπον ὄμμα καὶ ἠχήεσσαν ἀκουήν
καὶ γλῶσσαν, κρῖναι δὲ λόγῳ πολύδηριν ἔλεγχον
ἐξ ἐμέθεν ῥηθέντα.

Продолжение следует.

Вот что говорится в диалоге Платона «Софист» об эленхосе (έλεγχος) – ключевом приёме в методе Сократа:

Феодор. Согласно с вчерашним договором, Сократ, мы и сами пришли, как и следовало, да вот и некоего чужеземца из Элеи родом с собою ведем, друга последователей Парменида и Зенона, истинного философа.

Сократ. Уж не ведешь ли ты, Феодор, сам того не зная, не чужеземца, но некоего бога, по слову Гомера, который рассказывает, что боги, а особенно бог – покровитель чужеземцев, бывают вожатыми у тех, кто имеет правую совесть, чтобы наблюдать как своеволие, так и законные действия людей? Так вот, может быть, это и за тобою следует кто-то из всемогущих богов, некий бог-обличитель (θεὸς ὤν τις ἐλεγκτικός), чтобы наблюдать и обличать (ἐλέγξων) нас, людей, неискусных в речах.

Феодор. Не таков нравом, Сократ, этот чужеземец, он скромнее тех, кто занимается спорами, и представляется мне вовсе не богом, но скорее человеком божественным: ведь так я называю всех философов (φιλοσόφους).
(216a – 216b)

<…>
Чужеземец. Они расспрашивают кого-либо о том, относительно чего тот мнит, будто говорит дельно, хотя в действительности говорит пустое. Затем, так как он и ему подобные бросаются из стороны в сторону, они легко выясняют их мнения (δόξαι) и, сводя их в своих рассуждениях воедино, сопоставляют между собой, сопоставляя же, показывают, что эти мнения противоречат друг другу касательно одних и тех же вещей, в одном и том же отношении, одним и тем же образом. Те же, видя это, сами на себя негодуют, а к другим становятся мягче и таким способом освобождаются от высокомерного и упорного самомнения, и из всех освобождений об этом освобождении слушать всего приятнее, да и для того, кто его испытывает, оно бывает самым надежным. Ведь те, кто их очищает (καθαίροντες), дитя мое, полагают, подобно тому как это признали врачи, что тело может наслаждаться предлагаемой ему пищей не раньше, чем будет из него устранено все то, что этому служит помехой; то же самое они думают и относительно души. Они считают, что душа получит пользу от предлагаемых знаний не раньше, чем обличитель (ἐλέγχων), заставив обличаемого (ἐλεγχόμενον) устыдиться и устранив мешающие знаниям мнения, сделает обличаемого чистым (καθαρὸν) и таким, что он будет считать себя знающим лишь то, что знает, но не более.

Теэтет. Во всяком случае это состояние – наилучшее и разумнейшее.

Чужеземец. Вследствие всего этого, Теэтет, о таком обличении (ἔλεγχον) мы должны говорить как о величайшем и главнейшем из очищений (καθάρσεών) и, с другой стороны, человека, не подвергшегося этому испытанию (ἀνέλεγκτον), если бы даже он был Великим царем, поскольку он не очищен (ἀκάθαρτον) в самом главном, должны считать невоспитанным и безобразным в том отношении, в каком следовало бы быть самым чистым (καθαρώτατον) и прекрасным тому, кто желает стать действительно счастливым.
(230b – 230e).

Перевод С. А. Ананьина.

Фрагмент из курса лекций «Узнай себя» В. В. Бибихина:

«По одному варианту прометеевского мифа Зевс только сделал вид что не заметил при дележе быка уловки, на самом деле он сразу видел всё насквозь. Бог не может не видеть, ему смешны уловки Я, которое хочет обратиться к нему не по инстанции, отвернувшись от того, с кем оно сковано одной цепью. Загородки, которыми оградило себя Я, отгородившись от других и от своего же Ты, для Бога никак не могут быть непрозрачными, разве что станут вовсе невидимы, отсюда и первый вариант мифа. Бог Индра, но также и все три главных лица ведийского Олимпа, включая Агни и Шиву, имеют среди прочих имен название puramdara (पुरंदर) – Раздиратель городов, а другое значение этого слова – Взломщик. Слово pura в женском роде puri значит и «город», за что конечно прежде всего хватаются переводчики, но также «тело» в смысле индивида. Aham-kara, букв. «делание, изготовление Я», переводится на современные языки как «сознание Я», но в kara есть смысл поделки и подделки. Неведомо какая тьма делает из неведомо чего, городя город, обособленное Я и пользуется телом, puri, чтобы отгородиться в нем от не-Я. Индра совсем не уважает этого огораживания Я в теле как городе, он puramdara, раздиратель городов, и занят этим делом с такой же веселой страстью, с какой, как считается, индоевропейские завоеватели, спустившись откуда-то в долины Инда и Ганга, разрушали пытавшиеся им сопротивляться дравидские глиняные селения».

Начало
Окончание
Каталепсис был рабочим термином стоиков. В слове κατάληψις та же семантика постижения, как схватывания; ληψις и образован от λαμβάνω. Каталепсис – перцепция, способная воспринять всё так как оно есть на самом деле. Всамаделишность – самое дело. Стоики активно спорили со скептиками второй Академии о значимости восприятия. Главный обсуждаемый вопрос: возможно ли истинное восприятие? Скептицизм тогдашних измельчавших академиков восходит к пирронизму. А Пиррон, в свою очередь, привёз свой бескомпромиссный скепсис, как считается, из похода Александра Македонского, из Индии. Пиррон наслушался тамошних гимнософистов, то ли джайнов, то ли каких-то шраманов, а может и вовсе буддистов (не обязательно чтобы гимнософисты были голые). Ирония в том, что скепсис (σκέψις) это тоже восприятие, но недоверчивое, исследующее, вдумчивое, изучающее, как насекомых под лупой. Пригляделся Пиррон этак внимательно к нашему житью-бытью, а там и нет ничего – всё на дхармы рассыпается. Кругом одни доксы. Ничему нельзя верить. Не задалось у скептиков с Пейто.

Но эллины и сами с усами. Мало того, что учителем Пиррона был Анаксарх из Абдер, продолжатель атомизма Демокрита Абдерского. Само учение о кажимости-доксе старинное, восходящее к пифагореизму, а то и дальше, к Ферекиду Сиросскому. Это магическое учение о свадебном покрывале Хтонии, подаренном ей Засом-Зевсом перед их иерогамией. Мир – волшебное наваждение Пейто из свиты-келеутос Алетейи, несомненной истины-несокрытости. Мир переливается хвостом чёрного петуха. Протоскептиками были старшие софисты Горгий и Коракс, сицилийцы, ученики мага Эмпедокла, пёстроумные наследники мистической традиции Великой Греции – элеатов и пифагорейцев. Именно на основе этой магической традиции италийские софисты и создали своё «боевое НЛП» – риторическое механэ, позволяющее через кайрос и пейто охмурять доверчивые ширнармассы и неплохо на этом зарабатывать. Софисты словами говорили о словах, но всё дело в восприятии. Доксальна сама ироничная реальность-фанетия. Пурпурная субстанция обмана.

Ирон (εἴρων) и алазон (ἀλαζών) образуют бинарную пару и действуют на одном поле лжи – в пространстве сокрытости-λήθη и тропоса-оборотничества. Ирон Сократ, хитроумно доказывающий достоинство сознательной лжи в Платоновском диалоге «Гиппий меньший», диалектически связан с алазонством софистов. Любили эллины поспорить кто круче – Ахиллес или Одиссей. Девиз Ахиллеса: «Слабоумие и отвага». Девиз Одиссея: «Нормальные герои всегда идут в обход». Сократ всегда оставался ироном – не тем, кем кажется.

Важно упомянуть ещё один аспект античных споров о восприятии. У Аристотеля есть учение об общем чувстве (κοινὴ αἴσθησις). Койне эстесис – собранное восприятие, позволяющее адекватно воспринимать реальность. Этот концепт Аристотеля и повлиял на учение стоиков о каталепсисе. Тоже ведь историческая ирония – именно понятие κοινὴ αἴσθησις, будучи переведено на латынь как sensus communis, стало именем для здравого смысла – common sense.

Но тропический оборот дела состоит в том, что каталепсис изначально был понятием мистическим. Каталепсис – это захваченность смертного божеством. Нимфолепту (νυμφόληπτος – «похищенный нимфами», «одержимый нимфой, иступлённый, вдохновенный») и музалепту (μουσόληπτος – «вдохновлённый, захваченный Музами») боги дарят профетическую истину через ниспосланную манию (μανία).

Дневной свет скрадывает каталепсисом Ночь. В этой амфиболии кто кого скрадывает?

В орфическом Папирусе из Дервени сказано:

«Из тайного святилища (ἐξ ἀ[δύτοι]ο)»… она (Ночь) «изрекает оракулы», полагая, что глубина ночи «незакатная» (ἄδυτον); ведь она не заходит (δύνει), подобно дню (τὸ φῶς): дневной свет скрадывает (καταλαμβάνει) её, она же остается неизменной…«Она предсказала все, что ему позволено совершить» (кол. XI).
Перевод Е. В. Афонасина.

Перед нами опять смысловая опалесценция, свойственная мистическим текстам. Слова ἄδυτον имеет два значения: «недоступная часть античного храма, Святая святых», и «незакатность» (от δύσις – «закат», «укрытие» и «Запад, где заходит Солнце»). Это дериват глагола δῡ́ω – «погрузится, войти внутрь».

Нюкта первична. Ночь незакатна, она неизменно пребывает, но в тайном убежище пророческого святилища.

Но в этом речении Папируса из Дервени смысл ещё утончённей. С семантикой «вхождения внутрь» и связан глагол καταλαμβάνω (от λαμβάνω) – «ухватывать, схватывать, постигать» и одновременно «воспринимать». Но для понимания важен исторический контекст.

Окончание следует

Дебелый натурализм совершенно необходим для понимания феномена сознания. Методологически следует занять инстанцию иллюзионизма и элиминативизма. Но натуралистически понять сознание невозможно. Грубый натурализм нужен не для этого. Только из этой позиции тупости становится видна – именно видна – природа сознания. Для иллюзионистов, этих махровых редукционеров, сознание представляет собой иллюзию – форму небытия. Как это прекрасно. Но даже самые упёртые из редукционистов вынуждены признавать феноменологическую неопровержимость сознания. Существование сознания есть бесспорный факт, взрывающий сциентистскую картину мира. Отрицание сознания и есть опора сознания. Иллюзия сознания есть упрямый и твёрдый факт.

Именно из этого парадокса натурализма и рождается пробой понимания: природа сознания – галлюцинация. Мы созданы из вещества того же, что наши сны. Душа всегда была и есть эйдолон – призрак. Ежесекундно люди непосредственно воспринимают стихию Пейто. Но после этого нужно покинуть натурализм, мавр сделал своё дело, мавр может уходить.

Радикальное сомнение способно зашвырнуть сознание в само сознание. Человек может прийти в себя – прийти в сознание. И в этом переживающем себя переживании несомненно осознаётся естествование самого сознания – непосредственно переживается опыт самого бытия. Бытие – это несомненная естность любого сущего и всего сущего в целом. Душа – бы́тиевый реактор. И тогда станет ясно, просто видно, что душа духовна. Сознание не просто галлюцинация. Вещество души – древний аэр. В каждом человеке сокрыто настоящее чудо.

Всегда верю Евгению Всеволодовичу Головину.

John Ruskin, «The Queen of the Air: Being a Study of the Greek Myths of Cloud and Storm» (I, 14):

«Затем, наконец, мы переходим к мифу, который станет предметом нашего более внимательного рассмотрения – к рассказу об Афине и божествах, ей подчинённых. Это великая богиня – Нейт египтян, Афина или Афинея греков, и, с ослабленной властью, наполовину узурпированной Марсом, Минерва латинян, – физически является царицей воздуха-аэра, обладая верховной властью как над его благословенным покоем, так и над яростью бури; и духовно она – царица дыхания человека, прежде телесного дыхания, которое есть жизнь для его крови и сила для его руки в бою, а затем и дыхания разума, или наития-навеянности, которое есть его нравственное здоровье и житейская мудрость; мудрость поступка и сердца, в противоположность мудрости воображения и рассудка, нравственная мудрость, в отличие от интеллектуальной, мудрость навеянная, в отличие от озарившей.»

Джон Рёскин в работе «Афина в небе» утверждал, что эллины придумали свою мифологию, созерцая грандиозные панорамы и битвы облаков. Я не читал «Афину в небе». А цитату из Рёскина увидел у Евгения Головина в «Алхимии и её эманациях». Головину верю безоговорочно. Головин врать не станет. Ведь он же не мистификатор, верно? У Джона Рёскина вообще есть такая работа – «Афина в небе»?

«В акватической вселенной земля легче, воздух и огонь интенсивней и ближе. В таком климате аналитическое познание не имеет смысла – имена, дистинкции, детерминации вещей совершенно нестабильны, ибо в силу категории «расплывчатости» границы субъекта и объекта очень неопределенны, что весьма напоминает пространства Льюиса Кэррола. Если здесь и бросают якорь, судьба этого якоря неведома. Здесь нельзя доверять константам физическим и психическим, нельзя четко различать явь и сон; здесь мираж расплывается иллюзией, а фантом – галлюцинацией. Точнее, подобные слова, призванные разделять воображаемое и сомнамбулическое от осязаемой реальности, теряют конкретное значение, распадаясь в смутных ассоциациях.»

Это была цитата. У эллинских мифов есть удивительное свойство – облачная клочковатость. Бахрома эгиды и лохматость Золотого руна суть одно и то же слово – θύσανος («бахрома», «прядь, клок шерсти»). Мифы клочковаты, как рваные облака. Античные мифы региональны, рассеяны по всей Эгеиде, и очень разнообразны. Мифы стихиальны – колышатся и снятся друг другу. Их туманная бахрома намёками и недосказанностями мерцает и зыбится, как живое сознание.

Мифы образуют особое единство с бесконечной глубиной. Это не то единство надуманных концептов, что пытаются навязать им антропологи. Мифы нетривиально взаимодополняют друг друга, переходя один в другой. Даже противоречия мифов – лишь видимость. Это более чем странно, ведь религия эллинов не знала догматов и Соборов. Мифы образуют красоту облачного неба.

Онтологически малоинтересно представление о прошлом, как карме, как источнике психологических травм, или как маховике принципа навязчивого повторения. Это тривиально. Скучно и знание в качестве репрезентации ставшего – прошлого. Не обязательно мыслить прошлое, как тяжкое бремя. Возможен другой взгляд.

Прошлое освобождает от тяжести наличного – настоящего. Прошедшее смиренно удаляется в сокрытость Леты. Но если прошлое возвращается, то сохраняет свою λήθη – прошлое аэрично. Оно легко как ветер. Прошлое не превращается в настоящее. Прошлое ненастояще. Его естествование отличается от присутствия и от грузного наличного.

Полагаю, в этом смысл мистериального культа Тритопаторов (Τριτοπάτορες) – неведомых Прапрадедов, духов-ветров, стражей и привратников ветров-предков. Предки всегда не здесь-и-сейчас. И даже струящаяся из прошлого миазма – родовое проклятие, даже она пневматична.

Но дело в том, что предки всегда пред-. Они перед нами, встречают смертных после смерти. Прошлые предки суть будущие. Опомнившийся в анамнесисе смертный вспоминает будущее. Сторукие Тритопаторы Котт, Бриарей и Гиес – привратники гостеприимного Тартара.