Беспорядочное чтение

Сегодня юбилей Пушкина, поэтому вполне логично, что я напишу про Есенина 🙈
Совпадение почти случайное: недавно с оказией была в Константинове, впервые, и как-то прям много думала. Творчество Есенина отчетливо распадается на две части: в первой он восторгается красотами русской природы, во второй кается и ноет о безвозвратно ушедшей жизни; в 25 лет – уж эти мне поэты. В Константинове образ последнего поэта деревни поддерживают бережно: хаты, в ризах образа, у плетня заросшая крапива, под окном натурально белая береза – недаром же там не просто музей, а заповедник. В соломенной Рязани, впрочем, за спиной известного – и очень хорошего! – памятника тоже символично посажен клен, по случаю летнего времени не опавший, а вовсю зеленый. Это замечательно, без шуток: приезжаешь, как будто в те самые стихи, и не кажется даже глупым так веселившее в школе «синь сосет глаза» – ну а что поделать, если сосет? Красивая аллитерация, кстати.

Но само это сочетание – захлебнуться восторгом, а потом покаяться – огнеопасное, слишком привлекательное для любителей и радетелей Руси-матушки. Из-за этого Есенин, кажется, еще при жизни, стал каким-то ходячим клише: стихи его положено орать, чтобы было лучше слышно необъятную русскую душу (если широко открывать рот, ее, возможно, даже будет видно). А тут еще и вечное его «не буду больше молодым», «ничего в прошедшем мне не жаль» – ну поза же какая-то дешевая, камон, живи и радуйся, тридцать лет тебе.

В Константинове, помимо бытовых зарисовок, есть музей о жизни Есенина, там много писем и фотографий. Есть и посмертное фото из «Англетера», и Есенин там такой… грустный, что я внезапно подумала: может, никакой позы-то и нет. То есть отчасти есть, конечно – художественное преувеличение, но, блин, что это за поэт, который не пиздит ради красного словца не преувеличивает интенсивность эмоций. «Я теперь скупее стал в желаньях» – ну да, стал, это, в общем, многим свойственно, если прочитать спокойным голосом и не выпучивая глаз.

А ведь есть еще и другое: это сейчас в Константинове страна березового ситца и сплошная благодать, отчасти искусственная (хотя на дереве перед сувенирным магазином приклеено трогательное объявление о продаже кур-несушек – значит, это кому-нибудь нужно), а Есенину приходилось смотреть, как всё это трансформируется и раскулачивается – и не только смотреть, а желательно и воспевать, чтобы печатали. Я очень люблю «Стансы» («Давай, Сергей, за Маркса тихо сядем» вообще меня очень поддерживало в студенческие годы; очень много скобок сегодня, простите, это я в угаре нежных чувств) – там как раз об этом: «воспой, поэт, что крепче и живей».

Нефть на воде, как одеяло перса,
И вечер по небу рассыпал звездный куль.
Но я готов поклясться чистым сердцем,
Что фонари прекрасней звезд в Баку.

Готов, и задрав штаны бежать за комсомолом тоже готов, но это так не работает. Но если вот это всё, что в Константинове (фотопруфы приложу), не манит шляться босиком – это реально жутко, это глубина отчаяния почти немыслимая. Страшнее даже, чем чорный человек в разбитом зеркале. И можно, конечно, вспомнить, что жизнь Сергей Александрович вел не слишком здоровую и разумную, но кто я такая, чтобы его за это осуждать. ЗОЖ Серебряного века – это подождать с алкоголем хотя бы до полудня.

Зато мне думается, что сегодня можно найти много деятелей разной культуры, которым тоже хотелось бы быть в своей стране настоящими, а не сводными детьми, и все это столетней давности отчаяние сегодня читается, как родное, как и не уходило. И справляется с ним каждый по-своему.

Вот вам упражнение, например: прочитать программную «Русь советскую», но не громогласным безруковским придыханием, а про себя, как будто говорите так, чтобы никто не подслушал. Какой тут пафос? Грустно, больно, страшно.

Но и тогда,
Когда на всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».

«Последний день лета», Андрей Подшибякин

Большинство отзывов на эту книгу начинается с того, что это смесь «Оно» и «Слова пацана», но это потому, что «Слово пацана» сейчас на нереальном хайпе. Роман Подшибякина намного жестче в том смысле, что там в сценах насилия камера не отлетает целомудренно в сторону, предлагая зрителю додумать все самостоятельно, и намного добрее в том смысле, что у Подшибякина, в отличие от Крыжовникова, злу не только нужно, но и можно противостоять: оно четко локализовано и не пронизывает все ткани мира. Если подбирать аналогии для времени действия – 1993 года и бушующего где-то в далекой Москве путча – лучше подойдет прекрасный «Мир! Дружба! Жвачка!»: там ровно в это время в провинциальном городке четверо подростков пытаются жить жизнь, которая стремительно слетает с катушек; слоган «Последнее лето детства» созвучие только усиливает.

Герои Подшибякина, тоже четверо подростков, ненормально жаркой осенью 1993 года в жутко характерном Ростове случайно пробуждают древнего степного демона и выпускают в и без того не очень добрый мир порцию концентрированного зла с весьма своеобразным чувством юмора. Взрослые на демона внимания не обращают: они заняты серьезными важными делами, и даже за своими детьми следят постольку-поскольку. Отсюда, собственно, и «Оно»; «Очень странные дела» для ассоциации тоже отлично подойдут. Не вспомнить, читая «Последний день лета», какой-нибудь сериал, практически невозможно: Подшибякин изначально писал сценарий, и роман унаследовал многие типично сериальные приемы: коротенькие, клипово переключающиеся эпизоды, мизансцены с диалогами и почти без описаний, постоянные клифхэнгеры, контрастно различимые, типажные персонажи. Было бы неплохо, если бы сериал все-таки появился, тем более, демон физически не существует – просто вселяется время от времени в кого-то из героев – соответственно, больших бюджетов на сложную визуализацию не требует.

Несмотря на очень бодрый и живой, местами действительно пугающий сеттинг, «Последний день лета» в первую очередь история про взросление и дружбу – чтение в каком-то смысле даже утешительное. Главное зло происходит – кто бы мог подумать! – вовсе не от демона, а от людей, охотно готовых это зло причинять, даже без по(ту)сторонней помощи. Сам демон, несколько веков проспавший под курганами, в какой-то момент напоминает этакого Воланда, который пришел в мир людей посмотреть, что тут интересненького происходит, и обнаружил, что со времени его последнего визита изменилось столько всего – и в сущности ничего.

И в итоге оказывается, что самое важное в жизни главных героев, четырех очень разных мальчиков, по-своему трогательных и по-своему несчастных, вовсе не зловредный демон, с которым хрен поймешь, что делать, и не творящийся где-то в Москве конец света, и не родительские закидоны, а то, что они – каким-то чудом и несмотря на вот это вот всё – есть друг у друга.

По всему выходило, что лето с тополиным пухом, выходками Крюгера, поездкой с родителями в санаторий в Лиманчик, окрошкой на бочковом квасе и другими важными составляющими случится в его жизни еще всего дважды, потому что через три года, в десятом классе, будет поступление, а в институте… На что будут похожи институтские каникулы, Аркаша думать не хотел. Он опасался, что школьная дружба, какой бы крепкой она ни была, скорее всего, развалится на части сразу после того, как друзья перестанут каждый день проводить друг с другом по много часов в одном помещении. В голове зазвучала песня про крылатые качели, которую Аркаша терпеть не мог: от нее на глаза наворачивались слезы даже в семилетнем возрасте.

#БеспорядочнаяРецензия

«Сосновые острова», Марион Пошманн

Кризис среднего возраста проявляется по-разному. Герой Пошманн, университетский профессор Гильберт Сильвестр, решает, что жена ему изменяет, собирает чемодан, покупает билет на «ближайший трансконтинентальный рейс» и оказывается в Японии. Это поведение настолько для него нетипично, что жена, не особо понимающая, что вообще происходит, даже не верит ему, когда он посреди ночи звонит из Токио. В первый же день на вокзале Гильберт встречает юношу, который, судя по всему, хочет броситься под поезд. Гильберт отвлекает его рассуждениями о том, что более идиотского места для самоубийства и придумать нельзя, и просит юношу, Йосу, помочь ему в его путешествии: сам я неместный, нужен проводник, а вы убьетесь на пару недель позже – зато в красивом и достойном месте. Логика срабатывает, и странная парочка отправляется в не менее странное путешествие по Японии, потому что из путеводителей у них заметки о паломничестве Мацуо Басё (у Гильберта) и подборка лучших мест для самоубийств (у Йосы).

Исходя из того, что всякое путешествие – путь к самому себе, Пошманн заключает, что идти ее герою некуда. Гильберт почти карикатура на европейского «белого воротничка», бытие которого практически не соприкасается с реальностью. Он изучает ультраузкую тему, «Мода на бороду и образ Бога», и заворожен ее неисчерпаемой глубиной и совершенной абсурдностью; он сам затрудняется сказать, как до такого докатился к этому пришел. Он понимает, что жизнь давно и бесповоротно свернула не туда, но не представляет, как выбраться обратно на дорогу. Он мог бы вызывать сочувствие, если бы не был так уверен в своей непогрешимости, в своем моральном превосходстве над скромным японским мальчиком, не сумевшем придумать для себя никаких причин жить.

Повествование ведется от третьего лица, но явно от лица Гильберта, а рассказчик он максимально ненадежный: нудный, душный и самовлюбленный. Это часто бывает забавным, но «закрывает» историю, лишает ее красоты, которую как будто бы ищет герой – а за чем европейцу ехать в Японию, как не за поэзией. Перемещаясь на комфортабельных скоростных поездах от одного поэтического места к другому, Гильберт видит только упадок и разрушение: деревья-святыни, закатанные в асфальт, романтический утес, почти скрывшийся под водой; даже Фудзи прячется за облаками и ничем не отличается от соседних гор.

Если играть в странные ассоциации, мне вспомнился любимый «Залечь на дно в Брюгге», где герой Колина Фаррела непрестанно ныл, что сказочные бельгийские декорации в принципе не могут впечатлить того, кто вырос в Дублине. Да, но нет. Проблема, конечно, не в Брюгге и не в Дублине, не в древних соснах и отцветших по случаю осени сакурах, а в самом герое. Но у героя Макдонаха проблема существенно более эмоциональная и экзистенциальная, чем у героя Пошманн, за него куда легче переживать. Ну или всё дело в сложенных домиком бровях Колина Фаррела, вместо которых Гильберт может предложить только категорически неподходящий для путешествий кожаный портфель.

«К сожалению, эти места находятся в стороне от маршрута Басё, совсем даже в противоположном направлении, впрочем, недалеко от Токио, что свидетельствует не только о том, что суицидальная мода здесь не меняется веками, но и о том, что для сведения счетов с жизнью здесь приспособили уже традиционные маршруты для пикников.»

#БеспорядочнаяРецензия

«Оккульттрегер», Алексей Сальников

Часто бывает, что роман вырастает из наброска, рассказа. «Шум и ярость», например, в исходном варианте состоял только из первой части, написанной от лица умственно отсталого Бенджи. В этой главе уже раскрываются все интриги и разъясняются все смыслы – если, конечно, знать, что там на самом деле произошло. Фолкнер знал, поэтому ему было все понятно; редактор не знал, поэтому ему не было понятно примерно ничего. Чтобы стало понятно редактору (и вообще хоть кому-то, кроме Фолкнера), появились еще три части и повесть превратилась в сложносочиненный роман.

Про «Оккульттрегер» сложилось стойкое ощущение, что он начинался с конца – с очаровательного эпилога, в котором парень, только-только вышедший из больницы после тяжелой травмы головы, знакомится со странноватой девушкой. Знакомится, разумеется, в троллейбусе – где же еще могут пересечься герои Сальникова. И это знакомство предопределено всей их прошлой жизнью – или совершенно случайно; и оно переполнено тайными смыслами – или вовсе ничего не значит. Написано звеняще, с замечательно точными образами, в которых сквозь банальнейшую бытовуху проступает высокая поэзия: «Поверх этого потока сознания, натуралистично декорируя его, прошли: зигзагообразный, мокрый, тщательный звук тряпки, звук выжимания тряпочного сока в ведро, звук того, как вытошнило сливной бачок, и под конец – вертикальный звук воды в умывальнике с пилатовскими аплодисментами умываемых рук». В общем, типичный Сальников, которого ровно за это обожают поклонники «Петровых в гриппе» и на дух не выносят те, кому «не зашло».

Проблема только в том, чтобы объяснить кому-то, кроме Сальникова, что за девушка, что за парень и почему можно предположить, что их встреча неслучайна. Ради этого к эпилогу якорной цепью прикреплен дредноутного типа четырехсотстраничный роман, написанный так, будто Сальникову внезапно стало восемьдесят лет и он решил рассказать молодежи, почему сейчас это вам не тогда и почему тогда было значительно лучше. Когда «тогда» не уточняется. Это можно, наверное, объяснить тем, что главная героиня романа – фантастическая сущность возрастом минимум лет двести (а то и четыреста) и успела за жизнь повидать много гадостей, а на события романа мы смотрим именно ее глазами. Можно, но не хочется, потому что чугунно-тяжелое морализаторство к лицу разве что бабушкам на приподъездных скамейках, чье бурчание обычно пропускают мимо ушей.

Обидно, на самом деле, потому что задумка интересная. Оккульттрегеры у Сальникова добрые духи города, которые поддерживают метафизическое «тепло» и борются с норовящей разрастись «мутью». Они ищут и аккумулируют положительные эмоции и «переосмысляют» негатив, чтобы жители города имели возможность не поехать окончательно кукухой. Это такая важная, необходимая даже, функция – прекрасно было бы знать, что кто-то этим присматривает. С другой стороны, если посмотреть на это в том смысле, что бог устал нас любить оккульттрегеры окончательно ушатались и уже не знают, где в окружающей мути искать позитив, это, конечно, многое объяснило бы про наше сейчас, которое в последнее время что-то прям совсем не «тогда».

Так свобода, доброта или цивилизованность? Всего вместе сразу не бывает! И по отдельности-то редкость! Только в новостной повестке одно другому не мешает, когда очередная движуха и очередная толпа с песней пиздует в сторону рассвета нового мира, который на деле – свет раскаленной печки очередного крематория.

#БеспорядочнаяРецензия

«Сороки-убийцы», Энтони Горовиц

В эфире непостоянная рубрика «Биполярные чтения»: это когда книга, с одной стороны, хорошая, а с другой стороны – перевод. Меня давно волнует, почему вполне приличные книги совершенно неприлично переводят. Кажется, ответ до обидного банальный: из классической триады «быстро, дешево, качественно» издательства уверенно выбирают первые два варианта.

В последнее время все чаще возникает новый вопрос: не лучше ли с такой работой справится google-переводчик. От него я давно не видела перлов в стиле: «Пробираясь сквозь зеленый полог, <герои> вышли на другой край леса так же неожиданно, как вошли». Еще у переводчика Леонида Яковлева (считаю, что страна должна знать своих героев!) явно какие-то проблемы с плечами: у него есть и канализационная система, которая «имела за плечами по меньшей мере пятьдесят лет стажа», и невысокий коренастый официант, «на плечах которого отпечатался груз жизненных невзгод». Удивляясь, что известный писатель, человек капризный и привыкший к роскоши и удобствам, приобрел запущенное имение где-то в глуши, Яковлев вопрошает: «Не был ли он метросексуалом для такой бестолковой усадьбы?» Вы, может быть, спросите, почему я постоянно прикапываюсь к мелочам, не столь уж существенным для основного сюжета, но в ответе на этот вопрос Яковлев мне как раз очень помог, практически сформулировал девиз для #БеспорядочныеПереводы: «Просто это такая деталь, мимо которой я не могу пройти мимо».

Особенно иронично, что сама книга весьма филологическая и написана в основном от лица редактора Сьюзен Райленд: она начинает работу над очередным детективом из популярной серии и обнаруживает, что в романе не хватает последней главы – самой главной, в которой называют имя убийцы. На следующий день при странных обстоятельствах умирает автор романа, и Сьюзен приходится разбираться в его смерти и параллельно искать недостающую главу. В итоге в «Сороках-убийцах» не только два детектива по цене одного, но и любопытные рассуждения о жанре в целом.

Горовиц – сценарист «Чисто английских убийств» и автор очень прилично стилизованных романов про Шерлока Холмса, ему точно есть что сказать про любовь англичан к жестоким убийствам в идиллически-пасторальной глубинке и к странненьким сыщикам, желательно иностранцам. На примере своего вымышленного писателя – того еще говнюка – он немного рассказывает о внутренней кухне и размышляет над популярным сегодня вопросом: важна ли личность автора для оценки его книг. Это очень симпатичная беллетристика, которую перевод превращает в не очень симпатичную, но впрочем…

Едва ли имеет значение, что именно мы читаем. Наша жизнь катится по проложенным с самого начала рельсам, а литература показывает нам – хотя бы мельком – возможные альтернативы. Наверное, за это мы ее так любим.

#БеспорядочнаяРецензия

«Адвент», Ксения Букша

Жила-была в Петербурге небольшая семья: папа Костя, мама Аня и дочка Стеша. Ане и Косте около тридцати, Стеше четыре с половиной. В ожидании Рождества они выяснили, что почти никогда не смеются – только улыбаются и то нечасто. И вот, пока Стеша открывает окошки адвент-календаря в поисках очередной шоколадки, Аня и Костя открывают окошки памяти в поисках смеха: вспоминают друзей, бывших коллег или просто случайных знакомых, которые запомнились им каким-то своеобразным смехом, таких, с которыми связана какая-нибудь необычная история.

Задумка ужасно обаятельная: через бытовые зарисовки и важные для них воспоминания герои в преддверии светлого праздника обретают… ну, может, и не вполне гармонию с собой и с миром, но достаточно близкое ее подобие. Не начинают, конечно, безудержно хохотать, но встречают праздник в подобающе благостном умонастроении. Фоном «звучит» классическая религиозная музыка, которую изучает искусствовед Аня. Трогательно разумная Стеша периодически «заземляет» родителей, которые все норовят отлететь мыслями в эмпиреи. Воспоминания написаны верлибром: очень музыкально, так что хочется читать их вслух, красиво и умно.

Умно как будто даже слишком: в «Адвенте» так много продуманности, что остается до обидного мало жизни. Как в той самой барочной музыке, где идеальная выверенность каждой ноты приближает земное к небесному; это, бесспорно, красиво, но красота отдает небесным холодом, искусственная и избыточная.

Героев Букши очень хочется назвать типичными миллениалами – с ворохом невероятно сложных мыслей обо всем на свете и с трудностями буквально на каждом шагу. Они вроде бы живут обычной жизнью: работают работу, водят дочь в садик, копят деньги на отдых, офигевают от общения с соседями по ТСЖ – но в то же время настолько не вписываются в эту «обычность», что где-то на середине книги это уже бесит. (Не исключено, кстати, что это радость узнавания так проявляется – сама такая же.) Как будто они нарочно создают себе мелкие бытовые неудобства, чтобы постоянно ощущать себя выше них. Не рисуясь, нет, вполне искренне, но это постоянно подразумеваемое противопоставление себя вот вообще всем вокруг раздражает, как непроходящая чесотка, которую почему-то воспринимают неизбежной и даже не пытаются лечить.

В этом смысле симптоматично, что почти все истории, которые вспоминают Аня и Костя, грустные или даже трагические, и смех очень редко радостный, скорее уж нервный или истерический. И вроде понятно, что огорчений в жизни в среднем больше и что радость складывается в основном из незначащих мелочей, вроде очень красивой елки, которую ты себе не можешь позволить, но позволил, или несанкционированной прогулки по льду замерзшего канала, или неожиданного поздравления от почти незнакомого человека. Но тут и кроется оксюморон «Адвента»: все эти радости хотя бы отчасти безрассудные, а в романе слишком много рассудочности, даже больше, чем в маленькой Стеше. Так и хочется разбавить эту красоту какой-нибудь вопиющей банальностью. Типа призыва чаще улыбаться, потому что самые большие глупости совершаются с самым умным лицом.

Свободой пока не пахло, радости тоже не прибавлялось. Так, наверное, когда роешь подкоп, все время кажется, будто вот-вот, всего пару лопат, и будет свежий ветер и свет.

#БеспорядочнаяРецензия

Чтобы не быть голословной. Даже плечико так же приспущено.

Обещала, что коплю яд для андреасяновской экранизации «Онегина», но весь он стёк с клыков, пока я полтора часа безостановочно зевала, рискуя вывихнуть челюсть. Фильм настолько скучный, что его даже ругать лень. Хотя в целом он даже получше, чем можно было представить по трейлеру: красивый, обильно костюмированный, с пристойным прозаическим текстом – как иронизировали в «Мастере и Маргарите», «была проделана большая работа». Есть даже две забавные шутки: в самом начале петербургский приятель Онегина, рассуждая о том, что не так просто соблазнить светскую столичную барышню, замечает: «это же не какая-нибудь дочка станционного смотрителя», – и в середине сам Онегин, ругая модный роман, говорит, что в нем «слишком много отступлений, это не идет на пользу сюжету».

Сюжета и правда кот наплакал. Тем удивительнее, что Андреасян, задумав снимать «величайшую историю любви», совершенно проигнорировал самую мелодраматическую часть романа, когда Онегин преследовал Татьяну в Петербурге, она вежливо смотрела сквозь него, а он потом всю зиму думал: застрелиться ему или стать поэтом. Письмо, три дня ожидания, объяснение, финиш. Допускаю, что к тому моменту всем стало уже настолько скучно, что хотелось просто разойтись по домам. Лицо Добронравова, во всяком случае, с развитием сюжета становилось все унылее.

Эта экранизация – натурально Ольга Ларина: всегда скромна, всегда послушна, кругла, красна лицом, а главное – у нее в чертах нет жизни. Ирония, солнечными лучами пронизывающая пушкинский текст, Андреасяну, который всерьез считает себя лучшим российским режиссером, органически недоступна, противна его природе. Он может прилежно срисовывать с чужих картинок: жертвой «Онегина» явно стал английский любитель классики Джо Райт – сельские сцены повторяют «Гордость и предубеждение», петербургские – «Анну Каренину», бусинка в бусинку, кудряшка в кудряшку. Может снимать длинные кадры с многозначительными паузами, чтобы заставить задуматься. Может приседать в почтительном реверансе перед ВЕЛИКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ, забывая, что мужчины реверансы не исполняют.

Проблема – с моей колокольни, конечно, у Андреасяна по жизни проблем не бывает – в том, что именно такие медоточащие пиететом, допустим даже и искренним, опусы вернее всего убивают интерес к этой самой литературе, представляя ее стерильной, дистиллированной, необхватно монументальной, пугающе тяжеловесной, как шаги Командора, выверенно плачущей хрустальными слезами и улыбающейся вежливыми улыбками. Равно далекой и от ума холодных наблюдений, и от сердца горестных замет.

#БеспорядочнаяЭкранизация

Это вот как раз Пиранези. Не Эшер.

«Пиранези», Сюзанна Кларк

Чудаковатый парень бродит по огромному дому с множеством залов, заполненных удивительными и прекрасными статуями. Как будто его заперли в закрытом на ковидный карантин Пушкинском музее, если бы там подвалах плескалось море – буквально. Он ведет подробный дневник, в котором Дом, Залы и Статуи пишутся исключительно с заглавных букв, а годы «нумеруются» описательно: действие разворачивается в «Год, когда в Юго-западные Залы прилетел Альбатрос».

Дни безымянного рассказчика наполнены заботами: он ловит рыбу в нижних залах, запасает хворост, любуется статуями и заботится об останках тех, кто жил в Доме до него, – четырнадцать человек, он знает каждого. Мир первых глав крошечного романа Сюзанны Кларк сновидчески загадочен: описания подробны до дотошности, но это точность эшеровских гравюр, где вода течет вверх по лестнице, ведущей вниз, и это выглядит логично. Рассказчик не вполне уверен, что такое «обезьяна», но отлично понимает, что такое «минотавр» или «фавн». По его словам, он прожил в Доме всю жизнь. Или не в Доме? Или не всю?

Странные несостыковки накапливаются: выясняется, что ранние записи в дневниках датированы 2017 годом, просто рассказчик не помнит, «что важного произошло две тысячи лет назад и почему он решил вести отсчет с того года». Пару раз в неделю к нему в гости приходит «Другой», в красивом костюме и со смартфоном. Именно Другой называет героя Пиранези – явно в шутку, но в чем шутка, герой не понимает, хотя вполне уверен, что это не его имя. Из обрывочных записей старых дневников и слов, неосторожно брошенных Другим, рассказчик начинает собирать свое прошлое. Или не свое? А что вообще такое это «свое»?

Сюзанне Кларк удался по-настоящему затягивающий роман: если строго сверху смотреть на развитие сюжета, можно, наверное, сказать, что с определенного момента он вполне предсказуем. Но магия именно в том, что смотреть строго сверху совершенно не хочется – хочется вместе с героем собирать разбросанные по залам осколки и пытаться сложить из них «вечность», и надеяться, что не получится, как это часто бывает, какая-нибудь «подлость».

Это роман риторических вопросов. Что все-таки лучше: волшебный сон или уж какая есть реальность? Ад – это другие, или когда нет других? Можно ли найти выход из лабиринта памяти по разбросанным за спиной хлебным крошкам, или необходима Ариадна, которая протянет не столько путеводную нить, сколько поддерживающую руку? А Пиранези его знает. Большой, кстати, был любитель воображаемых миров и лабиринтов.

Год, когда (например) я ходила по льду Байкала, конечно, только начинается, но я не удивлюсь, если это была самая увлекательная книга.

📖

Одно предложение меня озадачило. «Мир постоянно говорил с Древним Человеком». Не понимаю, почему тут употреблено прошедшее время. Мир говорит со мной каждый день.

«Мистер Вечный Канун», Владимир Торин, Олег Яковлев

Упомянутый в названии «канун» – это Хеллоуин, канун Дня всех святых, и читать эту дилогию уместнее всего примерно тогда же, для настроения. Главный герой, начинающий лондонский журналист Виктор Кэндл, приезжает в родной город в Йоркшире, где не был семь лет, чтобы встретить с семьей тот самый Хеллоуин – самый главный в этих местах праздник. Первые дни пребывания Виктора в отчем доме знаменуются странными событиями, которые, чем дальше, становятся все страньше и страньше.

Тут можно бы заметить некоторое противоречие между именами авторов и именем героя. Это действительно русскоязычная книга старательно и даже достаточно убедительно притворяющаяся переводной, с говорящими, но говорящими на английском, фамилиями: семейство Кэндлов, например, владело свечной фабрикой, разорившейся после появления газового отопления. И это забавно и местами даже весьма остроумно. Торин и Яковлев явно старались написать что-то в стиле Геймана, и в первой книге им это, с некоторой натяжкой, удалось.

Завязка нагнетает: рациональный и при этом довольно рассеянный Виктор категорически не желает замечать все плотнее окружающих его несуразностей, в параллельных сюжетных линиях уже без всяких оговорок творятся весьма зловещие чудеса. Ткань «нормальной викторианской» реальности натягивается, натягивается… чтобы в Канун с треском порваться по швам в самых неподходящих местах. Действие слетает с катушек, логика делает вид, что ни с кем из героев не знакома, начинается непролазное мочилово и пыщ-пыщ, который, между прочим, пойди еще опиши словами так, чтобы читать было незашкварно.

Может быть, отсутствие нормальных концовок и впрямь неизбывная проблема современных фэнтезийных историй, такая странноватая особенность жанра. Может быть, конкретно Торину и Яковлеву не хватило мастерства на соответствующую завязке развязку, но во второй половине второй книги история скатывается в такую бессмыслицу, что я долго раздумывала, не приличнее вовсе умолчать, что я такое читаю. Все-таки написала, потому что, во-первых, хочется поделиться обидой, а мало что расстраивает так, как обещающая книга, которая категорически не сдерживает своих обещаний. Во-вторых, ну тоже опыт, чо – и чтения, и писания. А в-третьих, самое забавное: я думаю, что из этого мог бы выйти неплохой сериал. Там бы априори не было дурацких и дико клишированных описаний, резко обедневший внутренний мир героев можно было бы отлично заменить хорошими спецэффектами, а динамика там годная – при качественной реализации просто не останется времени задуматься, насколько хорошо сходятся концы с концами. Кино – это, знаете ли, ни фига не литература.

📕

Людям часто хочется думать, что они очень умные и ловкие, хитрые и находчивые, что они могут обмануть свою смерть, Дьявола – да кого угодно, но правда в том, что они обманывают лишь себя.

#БеспорядочнаяРецензия

В этом году планируется много экранизаций классики. Я с особенным нетерпением жду андреасяновского «Онегина»: коплю яд и точу самый тяжелый топор. А начинается год красиво, с «Мастера и Маргариты» Михаила Локшина.

Для этой экранизации у меня есть кликбейтный заголовок: «Разочарование Мастера». Разочарование не в смысле того, что все плохо, а в смысле веберовского расколдовывания, лишения мистического и магического флера. Это, кажется, первая постановка «Мастера и Маргариты», которую не сопровождают драматически приглушенные перешептывания о том, сколько всего запретили, отменили и перенесли, кто в процессе съемок умер, сломал ногу (ноготь, шею или карьеру), суеверно отказался и позорно сбежал. Замечательно же, когда можно говорить просто о фильме, не оглядываясь истерически по сторонам в поисках притаившегося черта, разлитого масла или не в меру разогнавшегося трамвая.

Некоторая расколдованность, впрочем, заметна и в фильме: вроде и Маргарита, натеревшись искрящейся мазью и демонически хохоча, летает на метле, и артисту Бенгальскому честно отрывают голову, и кот красивущий отстреливается с люстры от милиционеров – куда без этого, но это все побочно. Локшин наводит основной фокус на Мастера – писателя, творца миров, мага похлеще всяких Воландов. Мастер так важен, что у Локшина их два: сугубо «романный», четко встроенный в сюжет с исследующим дивную советскую Москву Сатаной, и более «реальный», еще сильнее напоминающий самого Булгакова – если бы он писал про Пилата вместо Мольера и женился на Маргарите Николаевне вместо Елены Сергеевны. Как же хитро придумал этот самый Булгаков, когда фактически лишил своего персонажа имени, какое чудное создал пространство для маневра.

Локшин и маневрирует. Он тоже творит миры, создает две разных Москвы: глянцевая «романная» возносится ввысь ампирными непроницаемо-гранитными башнями Дворца Советов в духе Atomic Heart, оксюморонит «Патриаршими прудами им. К. Маркса» и отраженным в мокром асфальте логотипом метро, подозрительно напоминающим немецкую W. «Реальная» укрыта деревом нескончаемых строительных лесов, сквозь которые иногда подмигивают узнаваемые модерновые завитушки. Именно в «реальной» Москве Мастер, раздосадованный отменой своей новой пьесы, встречает Маргариту и собирает детали для романа: отвратительные желтые цветы, огромного нахального кота, конъюнктурных критиков, которым очень хочется отрезать голову, театрального директора, который, уходя в очередной запой, сообщает всем, что уехал в Ялту. Немецкого доктора, приехавшего на какую-то конференцию, невозмутимого, остроумного, одетого всегда в черное – «мне день и ночь покоя не дает…»

Сложновато? Не без того. Но очень по-булгаковски фантасмагорично: на минуту задумаешься, пропустишь поворот и очнешься в другом городе. Потеряешь если не способность, то желание отличать вымысел от реальности. В «реальном» плане вроде бы нет мистики, но это ли не чертовщина, когда человек, минуту назад заверявший в вечной преданности, президиумно обещает взять тебя на особый контроль; когда предпоследний оставшийся друг предает даже не ради идеи, а ради квартиры. Если во внешнюю эмиграцию не отпускают, остается внутренняя – хоть бы и к Сатане на бал.

Локшин снял завораживающе красивый фильм о том, что в темные времена вымысел сильнее реальности, потому что в нем есть не только обещанный Мастеру покой, но и хоть какая-то справедливость. Поэтому Достоевский бессмертен. Поэтому рукописи не горят.

#БеспорядочнаяЭкранизация


P. S. Цыганов прекрасен, особенно в сцене суда, где он выглядит натурально Гулливером в стране лилипутов: возвышается над всеми, сидя скромно в углу на стульчике (хотя тут еще определенно мастерство оператора).
И Август Диль прекрасен в роли обоих Воландов, хотя круче «реальный», где он говорит на родном немецком и лишен немного слишком гротескной свиты. «Реальный» Воланд, ну-ну.
А Снигирь очень красивая.

«Дикая охота короля Стаха», Владимир Короткевич

Какому советскому писателю в середине XX века пришло бы в голову написать почти классический готический роман? Короткевичу пришло, и его герой и рассказчик, собиратель фольклора Андрей Белорецкий, объезжающий деревни в поисках старинных преданий, попадает в бурю в непонятном дремучем лесу, чуть не погибает в трясине и чудом оказывается в огромном полузаброшенном и полуразвалившемся замке, где из обитателей только хозяйка – юная, болезненная, временами напоминающая привидение – подозрительный дворецкий и сомнительная экономка.

Начитанный Белорецкий вроде бы иронизирует, что это все слишком смахивает на роман госпожи Ратклифф, и, прямо как попавший в логово Дракулы Джонатан Харкер, постоянно повторяет, что он человек рациональный и во всякую ерунду не верит, но этим только поддерживает ожидания, что ерунда непременно случится. Экономка, хоть и не подает по утрам овсянку, настоятельно советует держаться подальше от торфяных болот. Хозяйке еще до рождения предсказано, что она будет последней в своем роду, а по окружающим замок лесам носится дикая охота – призраки (или не призраки?) убитого средневекового короля и его свиты, которые уже несколько веков мстят потомкам того, кто их предал.

Короткевич – классик белорусской (и белорусскоязычной!) литературы, и есть ощущение, что для него весь этот псевдоготический флер и действие, перенесенное в конец XIX века, это в первую очередь возможность высказаться более свободно. В романе очень сильны националистические (не надо же напоминать, что это не ругательство, да?) мотивы, о которых до прошлогодней поездки в Беларусь я, признаться, даже не задумывалась. Уже хотя бы в этом смысле книга ужасно интересная и как-то немного тревожаще актуальная.

Если же немного абстрагироваться от памфлетной составляющей, роман просто хорош сам по себе, настолько, что даже удивительно, что он – ну, на мой уровень знания литературы, конечно, – как-то недостаточно широко известен. Это отличного качества, очень красивая стилизация, весьма романтическая, захватывающая и в должной мере пугающая (видела, что иногда роман даже классифицируют в «ужасы», но это, наверное, все-таки преувеличение). Местами, да, немного наивная, особенно в части суперменистости главного героя – скромного филолога, который везуч, как тысяча чертей, пьет не пьянея, бегает босиком кроссы по пересеченной местности и на всякий случай отлично стреляет, – но это вполне можно списать на особенности жанра – готическим романам не только свойственна, но даже отчасти показана некоторая прямолинейность.

📔

Вы приехали в заповедный край. Тут привидений и призраков больше, нежели живых людей. Крестьяне, которых трясет лихорадка, рассказывают изумительные и ужасные истории. Они живут картошкой, голодным хлебом с мякиной, постной овсянкой и фантазией. Ходите по окрестным хуторам, там вам за мелочь, которая пойдет на хлеб или на водку, на мгновение согревающую вечно холодную от лихорадки кровь, расскажут всё.

#БеспорядочнаяРецензия

«Парень с соседней могилы», «Семейная могила», Катарина Масетти

Бывают такие книги, про которые я не могу вспомнить: откуда я вообще о них узнала? Вот, например, эта маленькая дилогия шведской писательницы Катарины Масетти (еще и шведской? Катарина Масетти???) про странную парочку, которая познакомилась на кладбище. Весьма изысканную библиотекаршу с не менее изысканным (а главное – редким!) именем Дезире и простоватого фермера Бенни не связывает ничего, кроме того, что могилы ее мужа и его родителей расположены по соседству. Необычное место для знакомства, наверное, но, с другой стороны, почему бы и нет.

Дальше можно предположить довольно типичный любовный роман, и это отчасти справедливо, но только отчасти. Во-первых, стандартные переживания занимают не больше первой трети первой книги. Во-вторых, они все равно не слишком-то и переживательные: Масетти пишет с большой иронией, и даже в условно драматических моментах много забавного. В-третьих, книга написана довольно необычно – чередованием глав от лица обоих главных героев. Речь сильно образованной горожанки и нарочито простого сельского парня хорошо стилизована – это тоже добавляет смешного. Но, кроме этого, с разных точек зрения на одни и те же события складывается любопытная картинка: из сказанных и несказанных слов, привнесенных смыслов, мелких недопониманий, из которых вырастают иногда довольно серьезные обиды.

Большая часть дилогии рассказывает не о том, как герои познакомились и начали встречаться, а о том, что было после: как впустить в свою привычную жизнь другого, совсем непохожего, человека, как, наоборот, подстроить под этого нового человека свои привычки, как это может быть страшно и сложно, и непонятно. О том, что любые отношения – это путь, обычно не очень прямой и весьма колдобистый. И несмотря на всю иронию и шутеечки героев и дурацкие ситуации, в которые они периодически попадают, есть в этом какая-то жиза – может и не прям очень реалистичная, но и вовсе не ванильная, местами трогательная, а местами даже, пожалуй, и горькая. И в этом смысле книга Масетти – очень симпатичная, забавная, легкая, но не пустая – удачное приобретение, совершенно не помню, откуда взявшееся.

📚

По-моему, мужская любовь – это как женский инфаркт. Сложно обнаружить, потому как другие симптомы.

#БеспорядочнаяРецензия

«Рождество и красный кардинал», Фэнни Флегг

С беспорядочностью в декабре откровенно не задалось: и Диккенс максимально традиционный, и Флегг вот сугубо тематическая. Эта книга рождественская в, можно сказать, терминологическом смысле слова: в ней Рождество используется в качестве основной временной отсечки, она рассказывает про чудо, которое просто случается, но никого особенно не удивляет, и рассматривает доброту, в том числе и к малознакомым людям, как основополагающее свойство мира. И еще она немного спекулятивная, но этот тоже как будто бы часть канона.

Пятидесяти-с-чем-то-летний Освальд узнает, что у него серьезные проблемы с легкими и, если он хочет еще немного пожить, ему срочно нужно переехать на юг. Его более чем скромных финансов хватает только на место с романтическим названием Затерянный Ручей, и, перебравшись туда, он обнаруживает, что там, в отличие от Чикаго, не только тепло и сухо, но и всем есть до него дело. Новенький, попавший в небольшую и довольно замкнутую общину всегда повод для изменений: у условного Кинга зловещих, у Флегг – исключительно радостных. Безобидно-чудаковатые местные жители (иногда бесцеремонно) окружают Освальда заботой, вовлекают его в светское общество, и оказывается, что на пенсии жизнь только начинается. И надо сюда сходить, здесь помочь, там поддержать, тут научиться чему-то новому, так что о затемненных легких и думать особенно некогда.

В мелких хлопотах, которые к финалу становятся вполне значительными делами, книга проходит легко и весело, не тормозит, не провисает и – немаловажно для такого рода духоподъемных историй – не ноет. Обаяние Флегг не столько в том, что все закончится хорошо (хотя скорее всего так и будет), а в том, что как бы все ни закончилось, это будет хорошо, потому что этот мир всяко лучший из возможных. Потому что в нем есть люди, которым не все равно; потому что каждый человек значим («It’s a wonderful life», you know); потому что – ну блин – другого все равно нет, так что жить нужно здесь и сейчас.

📘

Остается надеяться, что эту-то ложь Господь мне простит. А если не простит, то сильно себя уронит в моих глазах.

#БеспорядочнаяРецензия

«Тяжелые времена», Чарльз Диккенс

Рассказывала уже, что в декабре люблю читать Диккенса: меня успокаивает его типично викторианское морализаторство, замешанное на не менее типичной британской иронии. Наткнувшись на книгу под названием «Тяжелые времена», я подумала, что это самое то для нынешнего года. Потом подумала, что можно даже ввести специальный хэштег #ДекабрьскийДиккенс, а потом подумала, что на английском это был бы отличный эвфемизм для ежегодной припадочной активности, когда нужно доделать миллион рабочих дел, еще миллион дел отложить на «давайте уже после праздников», придумать «что с Новым годом?», накупить подарков, украсить лампочками все до чего дотянутся руки, предварительно эти лампочки распутав, подвести итоги и напланировать планы.

Я пробовала объяснить не очень удачный год тем, что накануне мне попался не очень удачный, на мой вкус, Диккенс. Если продолжать эту логику с «Тяжелыми временами», следующий год должен быть такой, ок-норм, на приличном среднем уровне, без резких потрясений (вот здорово было бы, да?). Но интереснее другое: вот эти «тяжелые времена» по сюжету на самом деле очень… повседневные. Там случаются некоторые не вполне обычные события, нарушающие привычный распорядок и заставляющие некоторых героев немного пересмотреть свои непреложные убеждения, но в целом – обычная жизнь. Много работы – но работать же надо; пустые хлопоты – но ведь не всё и не всегда ведет к какому-то высшему смыслу и высшему благу; неудачный брак – но это тоже бывает; люди не все сплошь хорошие – но хорошие же есть, и это важнее.

Описывая времена как «тяжелые», мы чаще имеем в виду какие-то потрясения, кризисы, что-то нарушающее привычный ход вещей. И это тяжело, конечно, кто ж спорит, китайские проклятия про жизнь в эпоху перемен никто не отменял. Но если посмотреть немного с другой стороны, в такие «потрясающие» времена иногда можно и поддержку найти, откуда не ждали, и как-то объединиться что ли, единомышленников найти. Действительно тяжелые времена – это когда рядом людей хороших нет, когда никто никого не слушает, не понимает и даже не пытается понять. Но тут как раз есть отличная новость: эта часть «времен» вполне в нашей власти, то есть их можно сделать немного полегче своими силами, хотя бы для себя и для тех, кто рядом.

📕

<Я не могу объяснить, чем горю помочь…> но я могу объяснить, чем горю не поможешь. Принуждением не поможешь. Насилием не поможешь. И стоять на том, что всегда и во всем одна сторона права, а другая всегда и во всем виновата – чему даже и поверить трудно, – уж это, конечно, не поможет.

Я тоже по-викториански морализаторствую? О да! Но я просто терпеть не могу подводить итоги и распутывать лампочки.

«Саша, привет!», Дмитрий Данилов

Очень издалека начну и путь будет извилистый, простите. Есть такая книжка «Читая ”Лолиту” в Тегеране»; я ее не читала, но она периодически попадается в обзорах как лауреат всяческих премий. Автор, Азар Нафиси, преподаватель иностранной литературы. Когда в Тегеране всё стало совсем грустно, она организовала для женщин кружок, в котором они обсуждали книги, в основном запрещенные в Иране. И вот в какой-то рецензии мне попалась цитата, от которой я, признаться, немного офигела – что Нафиси считает «Лолиту» лучшей иллюстрацией тоталитарного общества: «Набокову удалось запечатлеть саму структуру жизни, в которой человек один в иллюзорном мире ложных обещаний и не способен отличить спасителя от врага». Я тут же вспомнила другую цитату, из Уайльда: «Искусство – зеркало, но оно отражает не жизнь, а зрителя», – и мысленно пожала ухоженную уайльдовскую руку.

К чему это я? Маленький роман Данилова рассказывает о человеке, ожидающем смертной казни за никчемушнейший проступок: у него была интрижка с двадцатилетней девушкой, но по новым законам она считается несовершеннолетней. Саша – это пулемет, который должен в случайный день, когда сработает загадочная автоматика, расстрелять главного героя. Обложка пестрит цитатами об «антиутопиях», «пугающем будущем, которое, возможно уже наступило»; чем-то похожим пестрят и отзывы, и, как по мне, это ровно то самое уайльдовское зеркало. Будущее реально пугает, значит, его можно вчитать в любую книгу, которая хоть сколько-нибудь дает такую возможность.

Но ведь смертная казнь такая жирная тема, широчайшее пространство для мысленных экспериментов, которое, в общем, и не нуждается в контексте. И Данилов придумал любопытную завязку, с героем, запертым в комфортабельной шрёдингеровской коробке – вроде бы еще живым, но при этом надежно отгороженным от мира живых. Его ехидная жена, после очередной сомнительно уместной шутки осекается: «надо уважать твою потенциальную мертвость». Меня в свое время очень впечатлило начало книги «Гуси, гуси, га-га-га», милейшего, вроде бы насквозь детского Крапивина. Там смертная казнь – единственное наказание за любые правонарушения, но ее разыгрывают в своеобразную лотерею: за убийство она выпадает с вероятностью один к двум, а за мелкие проступки – с вероятностью один к миллиону. Герою выпадает смерть за переход дороги в неположенном месте, и это ожидаемо привносит какие-то новые смыслы в его размеренную жизнь.

Так и у Данилова. Справедливость наказания, допустимость смертной казни в принципе, влияние приближающейся (но все никак не наступающей) смерти на самого приговоренного, его близких и далеких, привычка к ужасному, которое до ужасного быстро становится повседневным, – хоть бы это провернуть. Данилов проворачивает, пожалуй, не до конца, оставляя финал не то что открытым – настежь распахнутым, и от этого книга еще больше похожа на зарисовку, приглашение к дальнейшим размышлениям.

📖

Я вам ничего плохого не сделал, но просто простите меня, как человека, у которого всё хорошо. У вас все плохо, а у меня всё хорошо, и вот простите меня, пожалуйста.

#БеспорядочнаяРецензия

«Шум и ярость», Уильям Фолкнер

Фолкнер — один из классически американских гениев места, действие большинства его книг происходит в штате Миссисипи, в вымышленном округе с чудным названием Йокнапатофа (как я была горда собой, когда смогла это выучить). «Шум и ярость» не исключение: увядающий под напором XX века Юг, унесенные ветром традиции, растворяющееся в истории аристократическое семейство Компсонов, в котором привычки сильнее здравого смысла. Три брата и сестра, на которых это семейство, вероятнее всего, и закончится: сестра, как может, живет жизнь, братья очень по-своему переживают за нее и без нее. Переживают, перепереживают, переперепереживают.

Формальный сюжет очень простой, но искать его, как это обычно бывает в модернистской литературе, нужно с фонарем. Роман состоит из четырех частей: три написаны от лица каждого из братьев, четвертая — взгляд то ли неизвестного рассказчика, то ли старой служанки, единственной нормальной в этом сумасшедшем доме. Три очень разных потока сознания, пересекаясь и переплетаясь, противореча друг другу, сливаются в единую историю, в трагедию угасающего, превращающегося в декорацию мира и безвозвратно уходящего времени.

Время вообще один из главных героев романа. Части строго датированы, но только в последней действие происходит в указанный день, в настоящем. Братья постоянно зависают в прошлом, в воспоминаниях, в моментах, где прерывалась связь времен. Первый рассказчик, Бенджи, слабоумный, не видит разницы между настоящим и прошлым, живет в бесконечном времени, где все события происходят одновременно, оживают, вызванные запахом, звуком, образом. Второй рассказчик, Квентин, слишком умный, пытается от времени сбежать, вернуть прошлое, которое существует только в его воображении; Квентина время преследует, постоянно напоминает о себе боем часов, неотвязным тиканьем, увеличивающейся и сокращающейся тенью. Третий рассказчик, Джейсон, средне умный, но слишком обиженный на вообще всех, перебирает старые обиды, как спрятанные под стекляшками детские сокровища; в теперь уже его доме в восемь утра часы бьют пять раз.

Название взято из Шекспира: Макбет жалуется, что жизнь — рассказ кретина, «полный шума и ярости, но ничего не значащий», и это правда, конечно, особенно в первой части. Но гамлетовское «прервалась связь времен» подошло бы не хуже. В семействе Компсонов прогнило абсолютно всё, они существуют «в привычном повседневном зле» и выбраться из него уже точно не смогут. Их всех, даже злобного завистливого Джейсона, жалко, как бывает жалко неизлечимо больных, обреченных мучиться и мучить окружающих. Стиль каждой из частей отлично раскрывает героев, а в целом сложновыдуманная форма поднимает банальную историю до уровня высокой трагедии, безнадежной и ужасающе красивой.

📓

Не тогда безнадежность, когда поймешь, что помочь не может ничто — ни религия, ни гордость, ничто, — а вот когда ты осознаешь, что и не хочешь ниоткуда помощи.

#БеспорядочнаяКлассика

«Библиотекарь»

Пару постов назад я писала, что читатели любят читать про чтение, так вот еще больше они любят читать про то, что книги – это очень и очень серьезно. Не просто что-то такое – вечерок скоротать, перелет перетерпеть, а вопрос жизни и смерти буквально. Михаил Елизаров в начале 2000-х написал про эту книгу «Библиотекарь», а сейчас ее снова начали активно обсуждать благодаря сериалу с Никитой Ефремовым в главной роли.

По сюжету книги заслуженно забытого программно-советского писателя Громова, если прочитать их, соблюдая некоторые условия, приобретают почти волшебные свойства. Постигшие тайну, объединяются в библиотеки, читают и оберегают доставшуюся им книгу. Посторонним о чуде не рассказывают, потому что книг на всех не хватает: работают только оригиналы, а их, в виду бесталанности и бесполезности автора, сохранилось наперечет. Главный герой получает в наследство одну из книг, доступ к сакральному знанию и ворох проблем. И роман Елизарова, и сериал хорошие, хотя, как это обычно бывает, немного по-разному.

Дочитав когда-то роман, я подумала, что он прикольный, но капец странный, вообще не такой, чтобы можно было друзьям посоветовать, например. Подпольная читальная империя у Елизарова безжалостна и кровава: библиотеки защищают свои книги буквально с оружием в руках. Наверное, треть романа занимают описания побоищ, хлюпающих кровью и смачно хрустящих костями. Эдакие страсти из-за книги «Тихие травы» или «Серебряный плес» – мое почтение. Герой Елизарова, чье детство прошло в разваливающемся Союзе, а юность пришлась на громокипящие 90-е, пытается найти хоть какую-то опору и хоть какую-то идею. Вопрос о необходимости такой Идеи, чтобы за нее не жалко было отдать и свою, и чужую жизнь, в принципе дискуссионный, а в контексте сегодня, пожалуй, даже пугающий. Финал романа – внезапный, как свекла в оливье – мог бы, наверное, написать тот самый программный Громов, но звучит это даже по-своему трогательно.

Для сериала сюжет довольно сильно переписали, финалу добавили внутренней логики, сильно сократили количество персонажей, добавили (мело)драматичности. Например, у Елизарова покойный родственник был дядей, непутевым младшим братом отца; в сериале он превратился в отца, который ушел из семьи и больше в жизни обиженного сына не появлялся. Такого рода поправок с избытком, но они даже к лучшему: роман вполне может вникать в подробности и описывать вводные, сериалу нужно нагнетать и бежать вперед, чтобы хотя бы оставаться на месте. «Библиотекарь» бежит весьма бодро, выдает информацию строго по мере необходимости, выстраивается в цельную историю, сохранившихся героев раскрывает и настроение романа при этом передает. Еще там очень стильные титры – ни разу не пропустила! – яркие, хоть и не такие лютые, как в романе, драки и отличный Ефремов каст.

#БеспорядочнаяЭкранизация

Странные посты у меня обычно выходят с медиаподдержкой, так что оставлю здесь, из понравившегося у Бутусова, замечательного Виктора Добронравова в роли Хлудова и песню ВИА «Поющие гитары», господи прости. Там в основном про любовь, но первый куплет к «Бегу» подошел, как родной:

Этот сумрачный белесый свет
То ли есть, то ли нет,
И стоим с тобою рядом мы
На пороге тьмы.