Совпадение почти случайное: недавно с оказией была в Константинове, впервые, и как-то прям много думала. Творчество Есенина отчетливо распадается на две части: в первой он восторгается красотами русской природы, во второй кается и ноет о безвозвратно ушедшей жизни; в 25 лет – уж эти мне поэты. В Константинове образ последнего поэта деревни поддерживают бережно: хаты, в ризах образа, у плетня заросшая крапива, под окном натурально белая береза – недаром же там не просто музей, а заповедник. В соломенной Рязани, впрочем, за спиной известного – и очень хорошего! – памятника тоже символично посажен клен, по случаю летнего времени не опавший, а вовсю зеленый. Это замечательно, без шуток: приезжаешь, как будто в те самые стихи, и не кажется даже глупым так веселившее в школе «синь сосет глаза» – ну а что поделать, если сосет? Красивая аллитерация, кстати.
Но само это сочетание – захлебнуться восторгом, а потом покаяться – огнеопасное, слишком привлекательное для любителей и радетелей Руси-матушки. Из-за этого Есенин, кажется, еще при жизни, стал каким-то ходячим клише: стихи его положено орать, чтобы было лучше слышно необъятную русскую душу (если широко открывать рот, ее, возможно, даже будет видно). А тут еще и вечное его «не буду больше молодым», «ничего в прошедшем мне не жаль» – ну поза же какая-то дешевая, камон, живи и радуйся, тридцать лет тебе.
В Константинове, помимо бытовых зарисовок, есть музей о жизни Есенина, там много писем и фотографий. Есть и посмертное фото из «Англетера», и Есенин там такой… грустный, что я внезапно подумала: может, никакой позы-то и нет. То есть отчасти есть, конечно – художественное преувеличение, но, блин, что это за поэт, который
А ведь есть еще и другое: это сейчас в Константинове страна березового ситца и сплошная благодать, отчасти искусственная (хотя на дереве перед сувенирным магазином приклеено трогательное объявление о продаже кур-несушек – значит, это кому-нибудь нужно), а Есенину приходилось смотреть, как всё это трансформируется и раскулачивается – и не только смотреть, а желательно и воспевать, чтобы печатали. Я очень люблю «Стансы» («Давай, Сергей, за Маркса тихо сядем» вообще меня очень поддерживало в студенческие годы; очень много скобок сегодня, простите, это я в угаре нежных чувств) – там как раз об этом: «воспой, поэт, что крепче и живей».
Нефть на воде, как одеяло перса,
И вечер по небу рассыпал звездный куль.
Но я готов поклясться чистым сердцем,
Что фонари прекрасней звезд в Баку.
Готов, и задрав штаны бежать за комсомолом тоже готов, но это так не работает. Но если вот это всё, что в Константинове (фотопруфы приложу), не манит шляться босиком – это реально жутко, это глубина отчаяния почти немыслимая. Страшнее даже, чем чорный человек в разбитом зеркале. И можно, конечно, вспомнить, что жизнь Сергей Александрович вел не слишком здоровую и разумную, но кто я такая, чтобы его за это осуждать. ЗОЖ Серебряного века – это подождать с алкоголем хотя бы до полудня.
Зато мне думается, что сегодня можно найти много деятелей разной культуры, которым тоже хотелось бы быть в своей стране настоящими, а не сводными детьми, и все это столетней давности отчаяние сегодня читается, как родное, как и не уходило. И справляется с ним каждый по-своему.
Вот вам упражнение, например: прочитать программную «Русь советскую», но не громогласным безруковским придыханием, а про себя, как будто говорите так, чтобы никто не подслушал. Какой тут пафос? Грустно, больно, страшно.
Но и тогда,
Когда на всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».