Беспорядочное чтение

Случайно прочитала две книжки про (разную) охоту на ведьм – как раз потянут на один пост.

 
🌲 «Хозяйка Шварцвальда», Уна Харт (на самом деле Анастасия Максимова)
 
Это более традиционный вариант: действие происходит в Германии XVII века; в городах, где свирепствует чума, еще больше свирепствуют следователи священной инквизиции и все чаще загораются костры на центральных площадях. Мать маленькой Эльзы сгорела на одном из таких костров, и девочку взял на воспитание очень странный господин…
 
В мире Харт никаких ведьм, конечно, нет, зато есть возможность продать душу дьяволу и заключить договор с демоном. Так и поступил опекун Эльзы, в прошлом – ученик того самого Фауста, по которому он, кстати, ужасно тоскует. Ирония охоты на ведьм у Харт именно в том, что настоящие чернокнижники на костре никогда не окажутся – кто угодно, но не они. А бездушными вполне могут быть и те, кто душу никому не продавал.
 
Книга вполне увлекательная, но какая-то немного бесхарактерная, ровно из категории «приятно почитать, но можно и не читать».
 
 
🌋 «Хроники пепельной весны. Магма ведьм», Анна Старобинец
 
Средневековье Старобинец происходит тоже примерно в XVI веке, но это XVI век после неуточненного апокалипсиса, за которым последовала ядерная зима, утрата всех технологий, радикальное сокращение численности населения и пригодных для проживания территорий – жизнь сохранилась только вблизи вулканов, гейзеров и термальных источников. Не чума, но неизвестная науке болезнь, поразила и здешний город, а причину средневековое скудоумие традиционно нашло в происках ведьм, которых, конечно, тоже нет. Местный инквизитор оказался не в меру прогрессивным и дотошным и, вместо того чтобы просто приговорить подозреваемую, начал реально искать причины странных смертей.
 
Явный плюс книги Старобинец в том, что по форме это классический детектив – вплоть до наличия финальной сцены в духе Агаты Кристи с разоблачением всех виновных. Следить, как сомневающийся в вере инквизитор собирает улики и проверяет гипотезы, и одновременно пытаться разобраться в устройстве местного мира весьма увлекательно. Хотя это только первая часть дилогии (отсюда несуразное название), развязка удовлетворительно развязана. Есть просто забавные штуки: например, в этом мире сюжет про Каина и Авеля запараллелился со страшилками про темного двойника, а потом – с историей Кая с его ледяным сердцем; а инквизитора как раз зовут Каем, и Герда в свое время тоже найдется.
 
Минус, ощутимо менее значимый, – немного слишком избыточная любовь Старобинец к эффектам: если придираться, она временами пережимает. Ее средневековые скудоумы поклоняются много веков неработающим айфонам и чату ГПТ, а главный злодей внезапен почти на уровне deus ex machina. Но, как и в «Лисьих бродах», пока ты несешься на этом апокалиптическом велосипеде, придираться не особо хочется, а узнать, что будет дальше, – хочется.
 
#БеспорядочнаяРецензия

«Мелкий бес», Фёдор Сологуб
 
Серебряный век, рубеж XIX и XX веков, конечно, удивительное время, перевернувшее вверх ногами буквально всё. Каких-то пятьдесят лет назад и представить нельзя было стихотворений без смысла и идеи, но с одной лишь формой (причем иногда буквально формой елочки), картин из геометрических фигур, музыки со светом, романов с кокаином. Налицо, как говорится, прискорбное падение морального уровня – но вот кто бы лучше подсказал, где взять этот уровень, когда мир стремительно катится… да хоть бы еще понимать, куда именно. Покой нам только снится, сквозь кровь и пыль…
 
Лермонтов в предисловии к «Герою нашего времени» говорил, что герой его на героя вовсе не тянет. Сологуб всем своим романом говорит: подержи мое пиво. Его герой с непропорционально звучным именем Ардалион Борисович Передонов сочетает в себе все отвратительнейшие черты, которые вы только сможете придумать: он тупой, ограниченный, трусливый, злобный, мнительный, мстительный – продолжите сами. В своем небольшом городе N он считается завидным женихом, хотя все его знакомые его вполне заслуженно ненавидят. Формально он типичный герой великой и русской литературы – провинциальный учитель, маленький человек – но он реально маленький в худшем смысле: мелкий, мелочный, лишенный не только воображения, но и вообще всякого живого чувства.
 
Сологуб, идеально соблюдая форму, выворачивает наизнанку все классические литературные традиции. Его неназванный город – не обобщенная условность средней полосы, а форменный паноптикум в духе, скорее, салтыковского Глупова: хозяйство там идет запутанно – «постоянно приходят по делу, и постоянно пьют чай», люди необыкновенно честные «никогда не поступятся ни одною своею копейкою в чужую пользу» и разговаривают «не потому, что им нужно многое друг другу сказать, а потому, что любят поговорить». Там нет почти ни одного нормального человека, но это «почти» как раз и делает его пугающе реальным, пугающе обычным. Читать это местами физически тяжело и даже жутковато, хотя ничего страшного не происходит: обычная жизнь, обычные интриги и интрижки, не очень амбициозные провинциальные амбиции.
 
Сумасшествие, которое традиционно было горем от ума, Сологуб вручает герою, который мозг не узнает, даже если споткнется об него на улице, и постоянно голосами всех прочих героев повторяет, что Передонов едва ли сойдет с ума, потому что сходить ему не с чего. Мелкий бес, который досаждает герою, лишен не только всяких претензий на величественность, но даже какой бы то ни было формы – это непонятная серенькая сущность, «недотыкомка» – что, впрочем, не мешает Передонову приписывать ему вездесущесть и всесильность, какие и не снились умникам Достоевского (с отрывом главного литературного эксперта по чертям).
 
Это все было бы смешно, если бы не было так грустно. Мир, окружающий героя, не менее безумен, чем он сам, и на его странности до самого финала особо никто не обращает внимания, приписывая их его обычной придурочности. Начинающаяся вдруг, посреди разговора, история примерно так же и заканчивается. Но совершенно омерзительного героя временами бывает даже жалко – человек все-таки, уже за это заслуживает хоть немного сочувствия.
 
📓

Теплый воздух, грустный, неподвижный, ласкал и напоминал о невозвратном. Солнце, как больное, тускло горело и багровело на бледном усталом небе. Сухие листья на темной земле покорные лежали, мертвые.

 
#БеспорядочнаяКлассика

Попалась недавно прекрасная шутка, что «в моей ленте футбольные эксперты резко превратились в экспертов по древнегреческому эпосу». Ну а я что, я и сама некоторым образом эксперт, я даже, как прочитала «Улисса», «Одиссею» в твердой обложке купила. Не открывала, правда, ни разу с тех пор и список кораблей ни докуда не прочла (зато знаю, что он из «Илиады»!), но кого бы это когда останавливало.
 
Чего у Нолана не отнять – так это того, что каждый его фильм становится обсуждаемым из каждого утюга попкультурным событием. Но все-таки для режиссера, который сделал себе имя на сюжетах, идущих от середины к началу и далее, он временами бывает удручающе прямолинеен. Нужно было снимать фильм на два с половиной часа, чтобы герой в последние двадцать минут прямым текстом да еще и с иллюстрациями рассказал, что именно ему мешало вернуться наконец домой. Как будто Нолан опасается, что киноакадемики могут не понять. Как будто недостаточно шрамов на лице Елены, или жутко безликого Агамемнона, или Калипсо, рецептурно выдающей Одиссею лотос терапевтическими дозами, или Афины с лицом испуганной троянской девочки. Лучше уточнить. Ну, Аполлон ему судья. Как по мне, большой душевной тонкостью Нолан никогда не страдал.
 
Но это, наверное, единственная моя серьезная претензия. Самая большая заслуга нолановской «Одиссеи» в том, что на самом деле ее можно увидеть по-разному. Можно (так делают чаще) очень современно – с агрессивно-феминистичной Цирцеей (наверняка, она и ноги не бреет) и бесконечным ПТСР-трипом, а можно и весьма традиционно – с богами и всем сопутствующим древнегреческим лором. И не столь важно, что герои периодически говорят, что в богов не очень верят: за оскорблением Посейдона натурально следует шторм, Афина с каким угодно лицом с Одиссеем разговаривает, и гром из ясного неба в самый ответственный момент бьет. Лотос дарует-таки забвение, циклоп, ну, существует, мертвые дают весьма дельные советы, а если у вас паранойя – это не значит, что за вами не следят. Как по мне, такой подход как раз и означает наполнение классической формы новым смыслом, оживление, прочтение и вот это вот все.
 
Масштаб и размах реально впечатляют. Стоило зарабатывать себе имя и популярность, хотя бы ради того, чтобы получить доступ к таким бюджетам и ресурсам. А еще это красиво. Прям очень особенно, если смотреть на мобильном. И нетрадиционно вздыбленный троянский конь, и сама Троя – не только снаружи, но и изнутри – и острова, все разные, и костюмы. Да и Мэтт Дэймон в принципе еще ничего.
 
И всего два сорок! Для Нолана, который и «Колобка» бы минимум на три часа экранизировал, это ж почти короткометражка.
 
Я достаточно экспертна? Или еще не поздно вернуться к футболу?
 
#БеспорядочнаяЭкранизация

«Шансы есть…», Ричард Руссо
 
Каковы шансы, что в элитном гуманитарном колледже на Восточном побережье встретятся ударившийся в старшей школе в религию (и копчиком) сын школьных учителей, раздолбай-музыкант из рабочей семьи, и парень из семьи добропорядочного фундаменталиста, презирающего элитное образование? Каковы шансы, что они станут лучшими друзьями, «тремя мушкетерами», и даже умудрятся сохранить эту дружбу, пусть и не в такой активной форме, на долгие годы после получения диплома? Каковы шансы, что они влюбятся в одну девушку – как раз такую, которая в их престижном колледже смотрится более чем уместно, которая с рождения знала, что будет там учиться, – и она даже не будет смотреть сквозь них, а станет почти что четвертым мушкетером? Очевидно, шансы пренебрежимо малы. Но, как бы повторяет за популярной в 1960-х сентиментальной песенкой Ричард Руссо, шансы есть…
 
Именно эту песенку в те самые шестидесятые, напившись, распевали Тедди, Микки, Линкольн и Джейси в памятные для них выходные, после которых Джейси – та самая девушка, в которую все трое были, возможно, даже не вполне безответно, влюблены, – пропала. Сорок лет спустя уже совсем другие Тедди, Микки и Линкольн собираются в том же месте и вспоминают прошлое, попутно узнавая много нового и друг о друге, и, как водится, о самих себе.
 
Руссо использует не то чтобы необычную, но всегда интригующую завязку: что может быть лучше тайны с сорокалетней выдержкой, ненадежной памяти, из которой выпадают самые значительные события, и близких, до самого донышка знающих друг друга людей, которые на поверку не знают самого важного. Особенно потому, что тайны бывают не только страшные, стыдные или чужие, но еще и такие, о которых когда-то много лет назад не рассказали просто потому, что так вышло – не подвернулось случая, не пришлось к слову. И поди разбери, какие из этих тайн более живучи.
 
И все, вроде бы, хорошо, но замешено немного слишком круто. Юность американских мальчиков в 1960-е, как известно, освещена летом любви хиппи и затенена Вьетнамской войной и всеобщим призывом. Все это, естественно, есть и у Руссо, но в переплетении этих глобальных линий и весьма своеобразных личных историй (шансы малы, вы помните) судьбы троих героев и их исчезнувшей подруги выходят настолько необычными, что едва ли могут вызвать сочувствие узнавания, а развязка немного подвисает в вакууме сложносочиненных допущений.
 
За сложносочиненность русской версии нужно сказать отдельное спасибо моему любимому переводчику Максиму Немцову, для которого, я верю, уже готов отдельный котел в аду: температура в нем постоянно меняется от ледяной до обжигающей, а специальный черт нерегулярно, но постоянно бьет по голове тарелками. Это вполне адекватное отображение текстов самого Немцова. Его любовь к непролазным конструкциям и внезапному выбору слов (как вам: «он по всем статьям был мужиком порядливым и без туфты»?) едва ли может сделать чтение очень приятным.
 
Впрочем, чего у Руссо не отнять (никаким переводом), так это оптимизма. Несмотря на уже совсем не юный возраст героев, он явно дает понять, что шансы на счастливое будущее у них по-прежнему есть, и никогда не поздно примириться не только с неприятным соседом, но и с внутренними демонами.
 
📖

Иногда и впрямь возникает ощущение, что исход предрешен, но вдруг предрешен лишь частично? Состязание между судьбой и свободой воли такое скособоченное оттого, что люди неизменно принимают одно за другое – яростно бросаются на то, что закреплено и непреложно, в то же время пренебрегая тем, чем поистине могут управлять сами.

 
#БеспорядочнаяРецензия

Первая половина рабочего года прошла под знаком (чтобы не сказать «под гнетом») костюмных мелодрам из графской жизни с их вечными спутниками – хрустом Шуберта и вальсом булок, и я настолько в преисполнилась в своем сознании, что пересмотрела всех «Бриджертонов» выучила наизусть «Гордость и предубеждение» и начиталась всякого великосветского, околосветского и откровенно полусветского. Обнаружилась даже пара книжек, о которых не стыдно рассказать за чаем в приличной гостиной. Ну или я бы не назвала приличной гостиную, в которой нельзя о таком рассказать.
 
 
🧟‍♀️ «Гордость и предубеждение и зомби», Сет Грэм-Смит

Это буквально текст романа Остин, в пространстве которого Сет Грэм-Смит поселил зомби. Непонятно, откуда взявшихся и по какой причине распространившихся, не имеющих никакой конкретной цели, даже съесть мозги всех живых. Они просто есть, поэтому в программу современного пятиборья к списку умений приличного джентльмена добавился навык снести им голову любыми подручными средствами. Некоторые леди, включая сестер Беннет, этими навыками тоже располагают и активно пользуются, ибо «призваны его величеством оборонять Хартфордшир от всех его врагов до самой нашей смерти, паралича или замужества».

Это безусловная и абсолютная (а также принципиальная и осознанная) дичь с шутками уровня «мистер Дарси и бал» (буквально! хотела бы я знать, что там в оригинале), но есть своеобразное очарование в том, чтобы посмотреть на признанную классику и так тоже. Остин себе такого позволить не могла, но не факт, что не оценила бы – с иронией и самоиронией у нее все было в полнейшем порядке. У Грэма-Смита тоже: к роману прилагается замечательный «список вопросов для обсуждения книги», включающий ремарки типа: «Некоторые ученые полагают, что зомби были добавлены к тексту романа в последнюю минуту, по просьбе издателя, бесстыдно старавшегося таким образом увеличить продажи романа». No way!

Есть фильм, но довольно дурацкий – именно потому, что там у зомби есть цель. Что еще более абсурдно, цель есть у мистера Уикхэма. Боже, ему-то зачем.
 
 
💍 «Советы юным леди по счастливому замужеству», Софи Ирвин

Эта книга более серьезная, в том смысле, что не откровенно пародийная. Хотя с не очень удачно переведенным названием: в оригинале роман называется «A Lady’s Guide to Fortune-Hunting», и богатый – желательно очень богатый – муж действительно единственное счастье, которого ищет героиня. Не потому, что нехорошая меркантильная женщина, а потому, что у нее четыре младших сестры, а родители умерли, оставив после себя полуразвалившийся дом и кучу долгов. А найти одновременно приличную и нормально оплачиваемую работу девушка не может. Да она даже в карты на деньги играть не может. Перед ней открыты поистине потрясающе возможности стать гувернанткой, приживалкой, куртизанкой – ну или вот выйти замуж по расчету. Главное, все хорошо рассчитать.

Героиня Ирвин рассчитывает очень хорошо и с решительностью паровоза идет к своей цели. Конечно же, до тех пор, пока не столкнется с таким же продуманным и решительным сопротивлением.

Очень милая и забавная книга, приятно и умно стилизованная, так что современные мысли и темы не вылезают, как тесто из кадушки, а смотрятся вполне органично. Даже немного образовательная, потому что в явном виде проговаривает некоторые особенности, которые были очевидны современникам Остин, но за давностью лет не очень понятны нам.
 
 
🐺 Хотя в контексте своеобразных стилизаций под XIX век я в эти полгода чаще всего вспоминала «Нашествие» Юлии Яковлевой, замечательно упоротое и очень литературоцентричное. Вот такое кино я бы посмотрела. Да и на продолжение по-прежнему надеюсь.

#ТриВОдном #БеспорядочнаяРецензия

Повести и рассказы о семье Глассов, Джером Д. Сэлинджер
 
Рассказы Сэлинджера регулярно издают отдельной книгой с крайне изобретательным названием «Девять рассказов», но, по-моему, это решение исключительно странное. Как бы ни была хороша «Рыбка-бананка», читать ее в отрыве от остальной «саги» о Глассах практически не имеет смысла. Вот если сперва прочитать «Выше стропила, плотники», историю о свадьбе, на которую не явился жених, потом продраться через намеренно нечитаемое «Симор: введение», залакировать это двумя (а по сути одним двухчастным) сюжетами о богоискательстве «Френни» и «Зуи» – вот тогда микроскопический рассказ о том, как Симор Гласс, человек, «подозревающий, что люди вступают в сговор, чтобы сделать его счастливым»… скажем так: отдыхает с женой на море, заиграет всеми красками.
 
Повести и рассказы Сэлинджера стилистически поразительно непохожи на его единственный и самый известный роман. Немножко пацанский, колючий, как и его герой, «Над пропастью во ржи» на фоне произведений о Глассах кажется почти прямолинейным. Повести об исключительно интеллектуальных Глассах, написанные от лица одного из них – живущего затворником писателя Бадди, в котором можно угадать (а можно и не угадывать) самого Сэлинджера, – какие угодно, но только не прямолинейные. Это тексты невероятной плотности, перенасыщенные деталями и подробностями, производящими парадоксальное впечатление: они не делают описание живым и реалистичным, как можно было бы подумать, а наоборот окончательно разрушают связь с реальностью, как будто их слишком много для того, чтобы описываемый с их помощью мир был хоть немного похож на настоящий.
 
Особенно ярко это проявляется в «Симор: введение» – попытке Бадди описать любимого старшего брата, попытке заведомо обреченной, как он не устает напоминать, убогой, ни в коей мере не адекватной многогранной и непостижимой личности совершенно необыкновенного Симора, который «страстно хочет» быть совершенно обыкновенным и писать так, «чтобы его поняли все или хотя бы почти все знакомые старушки-библиотекарши». Бадди презирает деление на абзацы (и сам постоянно обращает на это внимание), раскладывает по тексту множества «во-первых» без единого «во-вторых», открывает обороты (иногда даже скобки, чтобы никогда их не закрыть. Всё ради того, чтобы хоть как-то отразить непостижимость человека – и даже не только человека, но и нашего представления о нем:

Те, о ком я пишу, постоянно живут во мне, и этим своим присутствием непрестанно доказывают, что всё, написанное о них до сих пор, звучит фальшиво. <…> Их образы тускнеют и тонут в моей любви к ним, а любовь эта настолько сильней моего таланта, что она как бы становится на защиту моих героев от моих неумелых стараний.

Этой цитатой из Кафки открывается «Введение» (а то, что она из Кафки, проясняется страниц пять спустя).
 
Так вот, несмотря на разницу в стиле, идейно роман и малые формы Сэлинджера очень похожи. Его герои одержимы поисками чего-то настоящего, в мире «тройных восклицательных знаков и скороспелых суждений», который переполнен мнимостями и откровенными подделкам, который на все, даже самые важные вопросы предлагает простые готовые решения и агрессивно вытесняет тех, кому этих готовых решений недостаточно – который переполнен деталями, но которому пугающе не хватает смысла.
 
Для меня самым любимым все равно остается «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью», идеальный двадцатистраничный концентрат и стиля, и главных тем Сэлинджера: странноватый юмор, своеобразный язык, рефлексирующий герой-писатель, незамутненные наносным пафосом дети и несовместимая с жизнью военная травма – вдвойне мучительная от того, что большинство встречных даже не понимают, в чем, собственно, проблема. В мире Сэлинджера счастье – это, вне всяких сомнений, когда тебя понимают. Именно понимание – случайно возникшее, совершенно неожиданное и оттого еще более трогательное – дает герою возможность хоть сколько-нибудь нормально функ-ци-о-ни-ро-вать.

#БеспорядочнаяРецензия

«Велнесс», Нейтан Хилл
 
Это та самая очень современная книга, и даже не потому, что одна из ее частей практически полностью посвящена описанию алгоритмов (экстремистского) «Фейсбука» на заре его туманной юности. Из современной литературы, которая мне попадалась, «Велнесс» ближе всего к попытке описать современного человека вообще – без привязки к более или менее значимому общественному событию, узнаваемому контексту или коллективному опыту.
 
Основным свойством современности Хилл считает – и тут с ним трудно не согласиться – небывалую скорость изменений и непропорциональную плотность информационного потока, с которым ежедневно (ежечасно, ежесекундно) приходится сталкиваться человеку. Нет ничего особенно нового в том, что все течет и изменяется, но интенсивности некоторых течений слишком уж сложно противостоять. Герои Хилла постоянно обсуждают парадокс корабля Тесея: сколько частей целого можно изменить или заменить, чтобы целое сохранило право называться тем же именем, «насколько сильно можно деформировать объект, прежде чем он станет новым объектом».
 
Вопрос любопытный, пока он касается таких умозрительных категорий, как корабль Тесея, но очень болезненный, когда речь заходит о живых людях (имеющих свойство ощутимо меняться со временем) или отношениях между ними (которые следуют за изменениями людей). Главные герои «Велнесс», Джек и Элизабет, очень романтично познакомились в юности, прожили период яркой влюбленности, поженились, потому что это казалось логичным, родили ребенка, потому что им чего-то не хватало, и, двадцать лет спустя, плохо понимают, что вообще их связывает, кроме неподъемной ипотеки на (слишком) шикарную квартиру, и как им жить дальше жить.
 
Возможных ответов миллион, и именно они заполняют весьма немалый объем «Велнесс». Каждый из второстепенных героев исповедует свою модель «правильной» жизни: позитивное мышление, неустанная борьба с токсинами, полиамория, теории заговора, осознанный ЗОЖ и фитнес-браслеты, доказательная медицина и экспериментальная психология, старая добрая религия – список можно продолжать. Перенасыщенный событиями и информацией мир предлагает необъятный простор для самых разнообразных, неортодоксальных, изобретательно эзотерических, любопытных и откровенно идиотских верований, но суть их одинакова – дать хоть какую-то опору и защищенность в условиях «нарастающего по экспоненте хаоса».
 
Хилл выбрал очень удачную тональность: ни на кого из героев он не смотрит свысока, поэтому каждый вызывает симпатию и сочувствие. В пространстве «Велнесс» строгое следование рациональности на поверку оказывается не менее абсурдным и комичным, чем правильные запросы во вселенную, и, что характерно, приводит к позитивным результатам с вероятностью в те же 50% – либо приводит, либо не приводит. Поэтому не так важно, во что именно вы верите: если вам от этого хоть немного лучше – продолжайте и не мешайте другим верить во что-то другое.
 
Это был бы великолепный роман – в нем есть намного больше, чем я рассказала: есть увлекательный и умно выстроенный нелинейный сюжет с кучей детских травм, замечательными совпадениями и трагическими несчастными случаями; есть ирония и постирония, потому что Джек – авангардный фотограф и преподаватель курса по искусству, а Элизабет изучает плацебо, или продает его, ну в общем, как получится; есть много триггерных тем и высокая вероятность того, что вас заденет что-то другое так же сильно, как меня задел вопрос веры. Так вот это был бы великолепный роман, если бы Хилл чуть больше доверял своим читателям и не разжевал, стараниями специально для этой цели приглашенного резонера-профессора, абсолютно всё, что хотел сказать. Это было даже обидно. Так что, простите, господин Хилл, но роман ваш отличный, но никак не более.
 
🥦

Джек иногда задумывался о том, что в фермерском рынке есть что-то общее с церковью: группа людей, разделяющих одни и те же убеждения, встает чуть раньше, чем им хотелось бы вставать в выходные, и приходит туда, где им предлагают спасение от некоторого абстрактного злодея – либо сатаны, либо, соответственно, позднего капитализма.

 
#БеспорядочнаяРецензия

Очевидная проблема нарушения режима – одна ошибка и ты ошибся. Стоит один раз пропустить неважно что: тренировку, занятие с приставучей зеленой совой, обещанное самой себе вечернее чтение или вот пост – и дальше становится восхитительно легко придумывать себе отговорки. Все равно идеальный срок уже пропущен, а где неделя, там и две, и я тут отвлеклась на чтение совсем не подлежащей комментированию ерунды, потом предотпускной аврал, потом сам отпуск и база с очень тусклым освещением (что, конечно, нисколько не мешает читать ерунду), а потом трудное, как восхождение на Эльбрус, возвращение в рабочий ритм, а потом… ну в общем, суп с котом.

Мысленно я по-прежнему тут, домучиваю Сэлинджера и читаю исключительно интересную очень-очень современную книжку, и через недельку (максимум через месяц) что-нибудь вам про это все расскажу. А пока держите шуточку вместо извинения.

«Сердце тьмы» Джозефа Конрада я решила почитать исключительно ради того, чтобы досмотреть «Апокалипсис сегодня», с которым у меня сложились отношения в духе «Моби Дика»: я вбила себе в голову, что мне непременно нужно с ним ознакомиться — ведь это вершина, веха и вообще классика и стыдно не знать (хотя по факту, чтобы казаться культурным человеком достаточно знать про «Полет валькирий» и запах напалма по утрам) — но все пошло максимально не так. В фильме Копполы, конечно, не 135 глав, но ощущаются эти три с лишним часа поразительно похоже. Ненадолго возвращаясь к рубрике стыдных откровений, признаюсь, что чтение не помогло, и я успела два раза задремать еще на первом часе просмотра. Хотя Коппола, вроде бы, круто передал ощущение сновидческого трипа, «смеси абсурда, изумления, бессильного возмущения перед неправдоподобием, которое захватывает нас в плен и составляет самую сущность снов», да и крупные капли пота на лице Мартина Шина отлично рифмуются с ночным кошмаром. В общем, я когда-нибудь попробую еще раз (но это не точно).

Повесть Конрада, конечно, не про вьетнамскую войну, а про британский колониализм, но в сущности, про то же мнимое превосходство белого человека, создающее иллюзию всевластия и вседозволенности, выворачивающее наизнанку идеалы просвещения и саму концепцию цивилизованности. И про тьму, которая, естественно, не где-то в джунглях, а всегда с собой, внутри.

Конрад, а точнее — его рассказчик Марлоу, вдохновенно сгущает краски, представляя долину Конго местом мистическим и как бы не вполне реальным. В конторе компании, ведающей добычей слоновой кости, заседают странные женщины, которые, подобно мойрам, безостановочно что-то вяжут и отрезают нитки, джунгли напоминают театральную декорацию, а в деревеньках «с нелепыми балаганными названиями» идет «веселая пляска смерти и торговли». Но это слишком похоже на безуспешную попытку дистанцироваться от всего, что герой встречает на своем пути: от неуемной жадности колониальных чиновников, страданий аборигенов, фактически превращенных в рабов, повсеместной жестокости — в целом от бесчеловечности.

Культура, которую, вроде бы должны были принести белые люди, оборачивается безумным культом. Куртц, которого отправляется спасать рассказчик, у Конрада становится воплощением гибнущих идеалов, таланта, который во тьме превращается в свою противоположность, в нечто настолько ужасное, что оно пугает даже бессовестных чиновников. В повести самого Куртца очень мало — он появляется только ближе к финалу, чтобы практически сразу умереть. Это интересно выписанная фигура умолчания: по мере приближения к нему, ожидания Марлоу проходят путь от восторга до отвращения, но впечатление от встречи все равно оказывается слишком сильным, чтобы можно было о нем забыть. Марлоу боится, что и сам потерял в своем странствии душу, но традиционалист Конрад все-таки добр к своему герою – это доказывает финальный разговор с невестой Куртца. Между правдой и милосердием Марлоу выбирает милосердие.

📓

Конечно, дурак может и не наделать ошибок — по глупости не заметит, что его одолевают силы тьмы. Полагаю, ни один дурак не продал душу дьяволу. Уж не знаю, отчего это: то ли дураки слишком дураки, то ли дьявол слишком дьявол.

#БеспорядочнаяРецензия

Вы могли бы подумать, что я проиграла в битве с VPN и прокси, но я пока что проигрываю в основном лени и некоторой спутанности сознания: читаю что-то, что до конца (а скорее даже до середины) не понимаю, поэтому рассказать могу только в формате «я вот тут прочитала, очень круто». Ну так вот я прочитала:

«Мартовские иды», Торнтон Уайлдер

Название нисколько не эвфемизм: книга 1948 года рассказывает именно об убийстве Юлия Цезаря в 44 году до нашей эры, точнее «о некоторых событиях и персонажах последних дней Римской республики». Пока читала, в голове с гулким стуком перекатывались две мысли:

1️⃣ Насколько же по американской литературе середины XX века заметно, что у них не было борьбы с формализмом. У романа Уайлдера необычная структура, и это тот случай, когда форма сильно решает; а параллельно я по три страницы в неделю читаю Сэлинджера, у которого местами не то что нет структуры, а самая что ни на есть антиструктура. Новым взглядом посмотрела на впечатлившую меня у Аствацатурова мысль о том, что

«Завязки, кульминации, развязки – добродетели чисто европейские. Американский писатель если и любит что-нибудь из этого привычного набора, то, наверное, развязки, да и то разве что железнодорожные и автомобильные».

2️⃣ Как же англосаксонских писателей, еще со времен Шекспира, волнуют проблемы власти – откуда она происходит и что дает на нее право – и прочей политики. Не той, что конкретно сейчас мешает жить простым людям, а так, вообще и в принципе. Русской литературе эта тема душевно неблизка, у нас все больше либо злоба дня, либо искания истины более высокого порядка. А тут вон Юлий Цезарь – покусившиеся на твою жизнь приветствуют тебя.

«Мартовские иды» представляют собой подборку вымышленных писем вполне реальных людей, включая самого Цезаря, его жену и тетку, сердитого и крайне консервативного Цицерона, прекраснострадающего поэта Катулла, прибывшую в Рим Клеопатру и несколько неотесанного Марка Антония. Уайлдер изначально предупреждает, что письма ненастоящие – потому что где ж найти настоящих документов, если даже стихи того же Катулла до наших дней почти не дошли. И вообще Катулл умер за десять лет до Цезаря, а вовсе не за полгода, так что судьбы их точно не были так мистически связаны. И сам же в одном из «писем» пишет:

В книге предположения почему-то больше выпирают, чем факты. Факты можно опровергнуть; их можно перетолковать, а предположения не так-то легко отбросить. История, которую мы читаем, как правило лишь цепь предположений, прикидывающихся фактами.

О да.

Роман разделен на четыре книги, причем каждая начинается раньше, а заканчивается позже, чем предыдущая. Формально каждая посвящена определенной теме: поэзии, любви, религии и республике – но в реальности, конечно же, все переплетено. Переплетено, в первую очередь личностью самого Цезаря, который интересуется, причем совершенно искренне, буквально всем. Уайлдер изображает многомерного, постоянно рефлексирующего героя, которого статус правителя мира неизбежно редуцирует до набора плоских клише – и презрительное «тиран и деспот» так же огорчительно далеко от реальности, как «величайший и умнейший». Цезарь Уайлдера задолго до покушения уверен, что его непременно убьют заговорщики (и будут в своем праве!), и сетует, что «с каждым годом вокруг сгущается душная атмосфера обожествления».

В первой книге герои много рассуждают о роли богов в жизни смертных, о том, насколько вообще люди свободны в своих решениях и действиях. Атеист Цезарь очень хотел бы, чтобы люди отказались от концепции богов и взяли наконец на себя ответственность за свои поступки. Можно было бы сказать, что его смерть стала итогом последовательности напрямую не связанных между собой событий, но, учитывая форму романа, лучше подойдет образ брошенного в пруд камня, от которого по воде расходятся круги. Мысль о предопределенности и ответственности была хорошо обсуждена и обдумана. Брут, который появляется только в четвертой книге, на самом широком круге, долго сомневался, но ответственность на себя принял. Думаю, Цезарь был даже доволен.

#БеспорядочнаяРецензия

Добралась наконец до «Грозового перевала» и чувствую себя как в меме «а разговоров-то было». Даже немного обидно, до чего легко отвесить пощечину общественному вкусу – достаточно показать, как героиня ме-е-е-едленно засовывает палец в рот заливной рыбы.

Решив «сосредоточиться на отношениях главных героев» и исключив из сюжета их детей, повторяющих похожий жизненный сценарий, режиссер Эмиральд Феннел сознательно отказалась от основной (чтобы не сказать единственной) идеи оригинального романа о воспроизводимости зла. Для Бронте было важно, что жестокость и насилие всегда порождают жестокость и насилие, и вырваться из этого цикла можно только изменив привычную модель поведения. Поэтому младшая Кэти, вместо того чтобы кошмарить своего неграмотного сводного брата, учит его читать. У Феннел похожие попытки предпринимает уже старшая Кэтрин, причем обещает, что ни за что не отступится. Забавно, что писать Хитклифф в итоге так и не умеет.

Герои Феннел изначально не злы, основной посыл ее фильма – предположение, что все кипящие между ними роковые страсти с унижениями и желанием уколоть побольнее это такие ролевые игры. Предположение в целом правомерное, учитывая, что оригинальную историю мы знаем исключительно с чужих слов, а основная рассказчица, экономка Нелли, в фильме представлена персонажем максимально ненадежным. Но в условиях полной душевной гармонии между Кэтрин и Хитклиффом, которые к тому же (вообще не в традициях XIX века) способны подробно и открыто разговаривать о своих чувствах, единственным оставшимся конфликтом оказывается поспешный брак Кэтрин, которая меняет любовь и свободу на благополучную жизнь и оказывается буквально в золотой клетке – в кукольном домике с ворохом прекрасных костюмов и немного (очень!) пугающей девочкой Изабеллой, которой как раз не с кем поиграть. Изабелла удалась Феннел лучше всех: «Принцесса! Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи!».

Выбор Марго Робби, возможно, обусловлен именно тем, что Феннел нужна была настоящая патентованная Барби™️ – чтобы как родная смотрелась в утрировано игрушечных декорациях. Для оригинальной Кэтрин Робби, как бы прекрасно она ни выглядела, все-таки… взрослая, и на слишком многочисленных слишком крупных планах это до обидного бросается в глаза, особенно на контрасте с заметно более молодым Элорди, в котором даже присутствует некоторая околохитклиффовская дикость.

В фильме яркий и интересный визуал, красиво противопоставлены туманные вересковые пустоши, вовсе не мрачные, а просторные, и противоестественная роскошь особняка Линтонов, есть симпатичные находки, например, траурная вуаль, подменяющая свадебную фату, или с трудом скрываемый ужас Кэтрин, которая несколько бесконечных секунд уверена, что ее радостно приглашают посмотреть на повешение Хитклиффа – «тебе точно будет интересно!». Но если задуматься, единственная причина трагедии героев Феннел – это желание той самой экономки Нелли (единственной манипуляторши в этой истории) жить в хорошо отапливаемом доме. Забавная версия, но она бы больше подошла для фантазий Изабеллы – она, кстати, считает, что Ромео и Джульетта погибли по вине кормилицы, которая знала, к чему приведет их связь, но не стала ей мешать, – а не для двухчасового фильма.

#БеспорядочнаяЭкранизация

И именно время становится одним из главных антагонистов: турбулентное начало XX века принесло герою слишком много потерь и страданий, в конце века, тоже довольно хаотичном, он никак не может найти свое место, болезненно ощущает непрожитую жизнь. Неумолимая и безразличная к чаяниям отдельного человека хронология, история, подавляет, а единственным спасением становятся те самые лоскутные воспоминания: самовар на веранде и читаемый во время болезни «Робинзон Крузо», тоже весьма символично оторванный от внешнего мира. В раю, предполагает Платонов-Водолазкин, времени нет, поэтому и дневниковые записи постепенно лишаются датировки и авторства, как бы растворяются в вечности.

Неплохая повесть могла бы из этого романа получиться, наверное.

🏝

Главное – не переоценивать событий как таковых. Я думаю, они не являются чем-то внутренне присущим человеку. Это ведь не душа, которая определяет личность и при жизни неотделима от тела. В событиях нет неотделимости. Они не составляют часть человека – наоборот, человек становится их частью. Он в них попадает, как попадают под поезд, а там уж смотри, что от тебя останется.

#БеспорядочнаяРецензия

«Авиатор» Евгений Водолазкин

Иронично, что прочитать роман я решила к выходу фильма; фильм не посмотрела и уже не уверена, что стоит; роман читала мучительно долго, и… ну тоже есть вопросики. Герой «Авиатора» Иннокентий Платонов приходит в себя в больнице, ничего о себе не помнит и по совету врача начинает вести дневник. Сначала он описывает больничный быт и своего врача Гейгера, потом начинает вспоминать детство в 1910-х годах, потом замечает, что быт не очень соответствует его воспоминаниям. Выясняется, что в 1930-х в рамках эксперимента, проводимого на заключенных Соловецкого лагеря, Платонов был заморожен и забыт, а в 1999 году Гейгер обнаружил старую лабораторию, но из всех размороженных выжил только один. Платонов, уже обогащенный этим знанием, продолжает вести дневник, потом втягивает в это внучку своей дореволюционной возлюбленной Настю и доктора Гейгера – этот дневник и является романом «Авиатор».

Для меня роман отчетливо распался на две части, и вовсе не так, как поделил его Водолазкин, – моя первая часть меньше. В ней Платонов ничего о себе не знает, изучает свежим взглядом мир вокруг и иногда вспоминает обрывки прошлого: как пили чай на даче, как встречали отца на станции, как запускали с кузеном воздушных змеев, как бабушка читала ему, простуженному, «Робинзона Крузо», как он мечтал стать брандмейстером или авиатором, потому что ему очень нравились эти слова. Это исследование памяти романтично и поэтично: герой пытается разобраться, как воспоминания складываются из запахов и звуков, случайных фраз, разрозненных образов. И правда совсем не хочется считать это все просто «комбинацией нейронов», как предлагает сухой и рациональный Гейгер.

А потом память возвращается, Платонов выходит из больницы в «большой мир» и вспоминает, как, собственно, он попал на Соловки (по оговору), что там с ним было (ничего хорошего) и как он оказался в числе замороженных. Парадоксальным образом с увеличением плотности и динамики событий становится потрясающе скучно. Можно, конечно, списать это на тяжесть лагерных воспоминаний героя, но тут важнее, что у Водолазкина есть дурная привычка всякую мысль разжевывать, а с утроением количества рассказчиков это становится почти невыносимым: они натурально проговаривают одно и то же по три раза с минимальными вариациями.

Водолазкин пишет, вроде, по-умному, с символами, но в символизм тычет носом, чтобы он точно не остался незамеченным. У Платонова в доме стояла статуэтка Фемиды, у которой сломались весы и остался только меч. Запомнили? Весов нет, только меч. Лагерь не какой-нибудь, а именно Соловецкий, на месте важнейшего монастыря. Эксперимент по заморозке назывался «ЛАЗАРЬ» – такое даже в «Докторе Кто» уже было. Героиню зовут Анастасией – нам заботливо пояснят, что имя это означает «воскресшая» и, «может быть, это не случайно». Удивительно, как Водолазкин не прокомментировал, что «Иннокентий» означает «невинный», что создает трогательный контраст с искренней, очень в духе Достоевского, уверенностью героя, что невиновных людей не бывает и всякое наказание закономерно, даже если человек не до конца понимает, за что оно.

Не вспомнить Достоевского невозможно: для современного светского писателя Водолазкин поразительно религиозен, и эту свою черту он передает не только воскресшему герою родом из царской России, но и, внезапно, студентке конца 1990-х. Сухой и рациональный Гейгер держится из последних сил, но выходит плохо: сложно оставаться на стороне чистого разума, когда сталкиваешься с непознанным. Но если для Достоевского существование Бога было аксиомой, то для Водолазкина это скорее теорема, которую он с угнетающей настойчивостью кому-то доказывает. Вероятно, издержки безбожного времени.

🐜 Анекдот. Пошли мы как-то на квиз втроем: два товарища и я. А последний раунд этого квиза – капитанский, то есть один человек с бланком для ответов уходит и отвечает что-то там сам, пока команда смотрит на него с надеждой. И вот на этот капитанский товарищи, как настоящие джентльмены, отправили меня, под нелепым предлогом, что я умнее.

В этом раунде три вопроса, два не помню, какие-то совсем простые, а третий – что-то в духе: «упоминание этого животного в новом значении впервые встречается в романе Ле Карре, а еще так называется культиватор “ЁПРСТ-248”». Я человек простой – вижу в одном предложении Ле Карре и животное, пишу крота.

Возвращаюсь к товарищам, они, чуть не хором, спрашивают:
— Вот там, где культиватор, ты же написала «муравей»?
— Почему муравей? Крот.
— Ну есть такой культиватор, «Муравей». А почему крот?
— Ну потому что Ле Карре. Откуда б я могла знать, как называется какой-то там культиватор? Откуда, блин, вы знаете?

И смотрим друг на друга: они на меня выжидающе, я на них, боюсь, как на дурачков. До сих пор иногда вспоминаю этого муравья и хихикаю.

Ребят, вы классные. Надеюсь, вы это не читаете.

Давно хотела написать про одну книжку, но сказать было особо нечего, поэтому ждала для нее пары – какой-нибудь еще хороший детектив бы отлично подошел. Но время шло, хорошие детективы не появлялись, поэтому в трио к книжке пойдут сериал и анекдот – но все в тему! 🕵🏻‍♂️


📖 «Шпион, пришедший с холода», Джон Ле Карре

Помните, я как-то говорила, что в детективах всегда восстанавливается справедливость? Забудьте, я врала. Ну ладно, не врала, просто справедливость справедливости рознь. И если в классическом детективе разоблачение преступника чаще всего означает хэппи-энд для большинства действующих лиц – богатая наследница получает свое наследство и хорошего жениха в придачу, а сыщик может наконец предаться своему любимому хобби типа игры на скрипке или разведения орхидей – то со временем эта связь становится все менее очевидной, а финальные корыта бьются на все более мелкие кусочки.

В случае с одним из основоположников шпионского детектива Ле Карре ситуация усугубляется тем, что справедливостей может быть больше одной, причем прямо конкурирующих. Причем таких… глобальных, которые чувства отдельных людей вообще ни во что не ставят. Высшее благо, знаете ли, выше подобных мелочей. И вот все друг другу врут, двойные агенты оказываются тройными, прикрытие прикрытия составлено настолько хитроумно, что, оказывается, ты всю жизнь говорил, сам не подозревая, чистую правду. Только это вообще не смешно. А биться головой о Берлинскую стену – занятие заведомо бесперспективное и самоубийственное.

– Если они сами не знают, чего хотят, то почему они так уверены, что они правы?
– А кто вам сказал, что они в этом уверены?

🎥 Сериал называется «Ночной администратор», первый его сезон вышел лет десять назад и был по роману Ле Карре, в котором бывший военный, а ныне ночной администратор в отеле втирается в доверие к оружейному барону, чтобы развалить все его схемы. Второй внезапно вышел вот только что и уже сам по себе, туманное «inspired by» в титрах, наверное, должно означать, что там от Ле Карре остались какие-то герои, например заглавный.

Первый сезон очень красивый: Египет деликатно припорошен песчаной пылью, французская Ривьера сияет нестерпимой синевой, бриллианты на фам-фаталь сияют еще нестерпимее. И даже показательные испытания оружия проводятся в пустыне ночью, потому что так эффектнее. Том Хиддлстон прекрасен, Хью Лори тоже ничего (знаю тех, кто считает, что эпитеты нужно поменять местами). Титры восхитительны. Финал не в меру ванилен, но общего впечатления не портит – просто остается ощущение, что все конфликты после окончания Холодной войны Ле Карре уже считал не такими принципиально неразрешимыми.

Второй сезон снимался в условиях острого дефицита ванили. Менее красиво не стало (разве что титры), но любые намеки на возможную справедливость заблудились в колумбийских джунглях. И кажется, что по духу это как раз ближе к Ле Карре его лучших времен: все врут всем самым беззастенчивым образом, любое человеческое чувство – это слабость, а воин в поле всегда один. Вроде бы будет третий сезон; по-моему, зря, но посмотрю, конечно.

#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация

«Дни в Бирме», Джордж Оруэлл

«Дни в Бирме», в полном соответствии с названием, описывают небольшой период жизни английской общины в глухой – это подчеркнуто и сопровождено специальным комментарием в начале романа – бирманской деревне. Тема Оруэллу знакомая не понаслышке: он родился в Индии, где служил его отец, а в молодости и сам пять лет служил в полиции в Бирме. Колониальный быт по Оруэллу безотраден и состоит из неизбывного презрения к туземцам, литров теплого алкоголя (лед достать невероятно сложно) и одинаковых, как под копирку, разговоров в клубе, таких же душных, как бесконечные тропические дни, наполненные «знойной сонной духотой – дремой не колыбельного напева, а паров хлороформа». Болото несколько взбаламучивают два события: официальное требование принять в английский клуб кого-то из местных и прибытие нового человека – симпатичной племянницы одного из чиновников, которая приехала к дяде после скоропостижной смерти матери.

Оруэлл больше ассоциируется (у меня) с фантастическими сюжетами «Скотного двора» и «1984», поэтому читать его сугубо реалистичный роман было странно. Но в то же время кажется, что общего в них больше, чем может показаться на первый взгляд. Самое страшное зло в «Днях в Бирме» не местный чиновник, готовый организовать мятеж и перевешать толпу народа, чтобы выставить себя всеобщим спасителем и получить заветное место в клубе; и не лютый расист, который до полусмерти избивает невовремя проходившего мимо бирманского мальчишку просто чтобы выпустить пар. Проблема не в них, а в системе, которая не только допускает, но даже поощряет их существование, которая ставит свои, системные, требования выше личности и человечности. И бирманский колониализм в этом смысле не лучше и не хуже тоталитаризма Океании.

Поэтому условно главный герой Флори бесконечно страдает от того, что его личное бремя белого человека распадается на две активно конфликтующие части: бремя белого требует быть как все и не выпендриваться, а бремя человека – поступать в соответствии с внутренними убеждениями. Поэтому так сильно хочет от этого бремени хоть немного освободиться, что моментально и бесповоротно влюбляется во вновь прибывшую племянницу, успешно подменив реальную барышню своими идеалистичными представлениями о родственной душе. Очевидно, что ничем хорошим это закончится не может.

Оруэлл вдохновенно сгущает краски, а своеобразной кульминацией делает охоту на леопарда, которая читается физически мучительно. Красивый зверь, хозяин джунглей, после смерти выглядит «жалким котенком», а потом из-за безалаберности чучельщиков превращается в вонючую шкуру, которую просто сжигают, чтобы не маячила перед глазами. Так загнивает и погибает все живое, попадая в сферу интересов местного «общества».

Иронично, что самым ярым и искренним сторонником колониализма оказывается индийский доктор – самый симпатичный персонаж, который изо всех сил пытается бороться с невежеством бирманцев и нормально лечить их даже против их воли и так же изо всех сил верит в идею Великой Британии – цитадели просвещения и справедливости, которая несет свет разума в отсталые регионы. Его, естественно, равно ненавидят и местные, и британцы.

🥃

Дьявольски мучает боль, ускользающая от определений; по-особому ноют болячки без названий! Бедняков, или туберкулезников, или несчастных отвергнутых влюбленных хоть выслушают, посочувствуют при описании понятных всем симптомов. Однако кто же, сам не испытав, отзовется на стоны загнанных одиночек?

#БеспорядочнаяРецензия

Провела выходные в компании графа Аверина – главного героя очень популярной в прошлом году серии фэнтезийных детективов Виктора Дашкевича – и имею признать эту компанию весьма симпатичной. Отдельно рада, что начала читать не сразу, а когда книг накопилось побольше и можно было устроить себе праздничный запой. Это тот тип книг, который идеально подходит для каникул: читается легко, написано прилично, герои обаятельные (один из них и вовсе котик), сюжеты закрученные, событий много, драки-погони-перестрелки динамичные, юмор присутствует.

Дашкевич помещает действие в альтернативную Россию 1980-х, в которой: существуют колдуны и почти всемогущие волшебные существа, дивы, Колчак победил в Гражданской войне и сохранил империю, все в восторге от отечественного автопрома и мечтают заполучить новую модель. Решайте сами, какое из допущений наиболее фантастическое. Место действия – Петербург, красивый город, но провинция, потому что столица обновленной Российской империи переехала в Омск, «намного ближе к географическому центру страны», гг.

Несомненный плюс серии в том, что это все-таки больше детектив, чем фэнтези: это не бесконечное повествование, движущееся из ниоткуда в никуда, а набор законченных историй, отдельных даже не романов, а повестей (по две на книгу) с самостоятельными и вполне завершенными развязками и с наказанием виновных. Сквозной сюжет тоже присутствует и в основном посвящен разработке идеи о том, что дивы, долгие века живущие бок о бок с людьми и служащие им, вовсе не беспринципные хищные черти (это базовая установка из первой повести), а вполне разумные и чувствительные существа, получше многих иных человеков.

Сюжеты по мере углубления в лес становятся более запутанными, к чисто детективным интригам добавляются политические, но всё в основном остается в рамках объяснимости и адекватности. При этом Дашкевич сохраняет основной костяк героев, немного изменяя их роли, но не приводя в каждой новой повести толпу новых – и это тоже явный плюс. Определенно буду читать дальше. Кинопоиск на волне популярности книжек уже анонсировал сериал, его я бы тоже посмотрела, хотя немного подозрительно, хорошо ли получится магия (но по объему имеющейся информации есть ощущение, что скоро будет еще не скоро).

P. S. Мне несколько раз попадалось мнение, что серия похожа на фандориану. Понимаю, откуда оно берется – похожие вайбы есть, но все же не согласилась бы. С героем Дашкевича мы знакомимся уже в готовом виде, всемогущим и всеумеющим, с толпой полезных знакомств и еще более полезным умением решать все проблемы по щелчку пальцев. Это не раздражает, но переживать за локальные неудачи вместе с ним не выходит – слишком сильна уверенность, что в итоге он со всем справится. И дорогой моему сердцу литературоцентричности у Акунина несопоставимо больше, здесь не стоит ждать адского микса «Вишневого сада» с «Собакой Баскервилей» или сюжета про декадентов Серебряного века с километрами стихов. Впрочем, это никак не отменяет того, что у Дашкевича получилась очень качественная развлекательная литература.

#БеспорядочнаяРецензия

Хочется чем-то поделиться накануне Нового года, но всё, что я сейчас читаю… ну не то чтобы сплошная ерунда, но, скажем так, совсем не душеспасительное. Не то, о чем приятно поговорить под елочкой, покрывшись мандаринами и укутавшись оливье. Из итогов года у меня только то, что читать я стала еще меньше и медленнее, чем раньше, хотя, казалось бы, куда уж. Зато я заметила, что мой год #изтеатрального случайно заканчивается ровно теми произведениями, о которых я раньше писала в формате новогодних поздравлений – это «Евгений Онегин» и «Сирано де Бержерак». Совпадение? Ничего подобного, просто люблю этих ребят.

«Мой Онегин» в Губернском театре неожиданно хорош. В этом театре вообще все неожиданно – и мне всегда невероятно трудно не добавлять после «губернский» «прости господи» – но я же говорила, что мимо какой угодно версии «Онегина» пройти не могу. Спектакль по сути представляет художественное чтение романа, и это тот случай, когда режиссер лучше выдумать не мог(ла). Пиетет к тексту весьма умерен, зато иронии в избытке, а ирония – основа основ «Онегина». Выходит живо и нескучно, вызывает большое уважение к Кириллу Зайцеву, который тянет это практически в одиночку. Представленные в большом количестве школьники смотрели внимательно и увиденным были довольны, я тоже.

«Сирано де Бержерак» в Сатириконе хорош просто исключительно, это определенно лучшая версия из тех, что я видела. Нужно только (с трудом) смириться с отвратительно неуютными интерьерами Планеты КВН и (по желанию) подготовиться к тому, что спектакль идет без антракта. Постановка как будто бы очень классическая – присутствует даже весь триллион третьестепенных персонажей, но в то же время очень изобретательная – играют их всех три человека. Баланс героизма и комедии выдержан эталонно, аллюзии на современность и всякая прочая актуальность – в глазах смотрящего.

Один из моих любимых моментов в пьесе – конец третьего акта, когда Роксана провожает Кристиана и Сирано на войну. Кристиан, новоиспеченный муж, между прочим, уходит, а Сирано Роксана задерживает, чтобы взять с него миллион клятв, что он будет заботиться о Кристиане. Даже ей вполне очевидно, что сам о себе Кристиан позаботиться не может. И вот она заставляет Сирано пообещать, что Кристиан вернется живым, вообще не пострадает, будет носить шапку и хорошо себя вести и не будет ей изменять. Сирано, в некотором охренении от такой оценки своих возможностей, но неспособный ни в чем отказать Роксане, на каждую просьбу отвечает растерянным «я постараюсь, но…». «Но» Роксана, конечно, не слышит. Заканчивает свой список она требованием убедиться, что:
От ночи до рассвета
Он будет мне писать по длинному письму.
И вот тут к Сирано наконец возвращается его обычная уверенность, и он обещает:
Я отвечаю вам за это!

Совершенно замечательное ощущение – понять, что в хаосе всего, что никак от тебя не зависит, есть какие-то вещи, которые ты можешь полностью контролировать. Какие-то мелочи – а может, вовсе и не мелочи, если они важны тебе и кому-то рядом. Так вот желаю вам в наступающем году, во-первых, почаще обращать внимание на то, что все-таки бывают в этом мире вещи, которые зависят от нас, сомих, а во-вторых, чтобы их было как можно больше.

А еще спасибо большое, что читаете. Посмотрела вчера на свои тыщи непрочитанных сообщений и замьюченных каналов и преисполнилась благодарности, что находите время на такие лонгриды. Я бы, наверное, писала и так – мне нравится звук моего письменного голоса – но очень-очень приятно, если вас хоть немного развлекают мои длинные письма. 🥂

Я не очень часто реагирую на какие-то актуальные события, новинки, ярмарки, премии, как вы могли заметить. (Сейчас у вас будет возможность заметить, что и скорость реакции оставляет желать лучшего,) но субботняя новость о смерти Тома Стоппарда взволновала меня все-таки сильно и совсем ничего не сказать я не могу. Потому что чем больше думаю о Стоппарде, тем больше ощущаю, что он как-то сильно пророс в мою жизнь.

Начиналось все с «Влюбленного Шекспира», которого я смотрела в довольно глубоком детстве ночью по телеку, и так впечатлилась романтической историей, что потом даже пыталась найти кассету (!!!), которая в ближайшем доступе находиться не желала. Даже не помню, чем закончилась та история, скорее всего, в моей жизни появились торренты. Это потом уже, в универе, ввязавшись в какие-то высокоинтеллектуальные споры о том, чем вообще-то хорош этот «средненький ромком», я придумала поняла, что соль, конечно, не в романтике, а в природе гения, который преобразует реальность – и если он достаточно силен, эта новая вымышленная реальность оказывается реальнее реальной.

Об этом же «Берег утопии» – единственное, что я у Стоппарда не смотрела, а только читала. Громадный трехчастный спектакль в РАМТе почему-то заочно казался мне слишком претенциозным, и потом я об этом страшно жалела. Зато как читала! У меня была книжка, доставшаяся в наследство от уехавшей подруги, с ее закладками и заметками на полях; в процессе чтения я добавила к ним свои, и книжку при встрече передала, так что она осталась своеобразным символом нашей с ней связи. Ужасно по-эмигрантски, но какая книга подошла бы лучше, чем эти бесконечные разговоры о навсегда ушедшей (или наоборот вечно живой?) литературной России, которая вполне успешно подменила собой Россию историческую.

Как в «Анне Карениной», где «царская Россия» становится театральной декорацией, но переполнена жизнью и чувством. Безусловно, в этом большая заслуга режиссера Райта, но сама идея перемешивания, взаимозаменяемости реальности и вымысла очень узнаваемо стоппардовская.

Но вообще в последнее время я чаще всего вспоминаю «Рок-н-ролл» – каждый раз, когда в плейлисте попадается песня какой-нибудь группы, на концерт которой я в ближайшее время не попаду, хотя даже электронные билеты по-прежнему покрываются виртуальной пылью в глубинах электронной же почты. Герой «Рок-н-ролла» в Праге 1968-го мечтает о концерте «The Rolling Stones», как о чем-то невероятном, но все-таки попадает на него в 1990-м. Музыка становится для него универсальным кодом, способом отличить своих от чужих и возможностью отстоять, сохранить в неприкосновенности хотя бы часть себя, «кислородом» в момент крайне острой его нехватки. Вот этот спектакль в РАМТе был просто прекрасным, рада, что попала на него – в первый раз случайно, а во второй успела каким-то чудом заметить пометку о последнем показе и услышать еще раз это душераздирающее «wish you were here».

Смерть писателя всегда до определенной степени условна, созданные им реальности продолжают жить – уж кому как не Стоппарду это знать. Но все равно грустно.

#мысливслух

«Лунный камень», Уилки Коллинз

Осмелюсь вбросить, что это, может быть, самое комфортное чтение, (если только вы по каким-то загадочным причинам не отрицаете классическую литературу как вид).

Во-первых, это настоящий толстый роман. Такой, в который можно залипнуть надолго и спокойно, без лишней спешки проживать с героями историю загадочного исчезновения и не менее загадочного возвращения баснословно дорогого священного индийского алмаза. Во-вторых, это классический детектив (который стабильно входит в топ англоязычных рейтингов, если вам такое важно), а детективы как жанр очень утешительное чтение: в них мир можно постичь разумом, impossible четко отличается от improbable, а в финале обязательно восстанавливается справедливость. Здесь для полноты картины имеется и сыщик, сочетающий внешность Шерлока Холмса с увлечениями Ниро Вульфа задолго до появления обоих. В-третьих, это эталонно английский роман, поэтому по фиг, что из дома украли бесценный алмаз, хозяйка в обмороке, ее дочь в истерике, служанка, которую все подозревают, начинает вести себя совсем уж подозрительно, а кому-то из гостей, вероятно, грозит смерть – лужайки останутся идеально зелеными, а чай будет подан ровно в пять часов. Из этого очевидно следует и не менее эталонный английский юмор типа: «Мне сказали, что он знаменитый филантроп, – это уж прямо говорит против него».

Дополнением к этому идет отлично выстроенная структура: в романе несколько рассказчиков, которые не только сами по себе создают приятную полифонию и не позволяют совсем уж укачаться на волнах фирменной британской сдержанности, но и расположены так, чтобы драматизм нарастал – от комически обстоятельного старого дворецкого, который в любой непонятной ситуации читает «Робинзона Крузо», и лицемерной пуританки, которая подслушивает, подглядывает и подкладывает всем тонны душеспасительных брошюр, до врача с большой личной драмой. Да и развязка в лучших традициях «отбросьте все невозможное» весьма мозговзрывательна. В общем, «Лунный камень» – это идеально антитревожная литература, почти #декабрьскийДиккенс.

🫖

Если вам любопытно узнать, как я поступил в этих обстоятельствах, то позвольте сообщить вам, что я сделал то, что, вероятно, вы сами сделали бы на моем месте. Я скромно заявил, что подобная задача мне не по силам, а сам подумал, что уж суметь-то я сумею, если только дам себе развернуться.

#БеспорядочнаяКлассика