«Авиатор» Евгений Водолазкин

Иронично, что прочитать роман я решила к выходу фильма; фильм не посмотрела и уже не уверена, что стоит; роман читала мучительно долго, и… ну тоже есть вопросики. Герой «Авиатора» Иннокентий Платонов приходит в себя в больнице, ничего о себе не помнит и по совету врача начинает вести дневник. Сначала он описывает больничный быт и своего врача Гейгера, потом начинает вспоминать детство в 1910-х годах, потом замечает, что быт не очень соответствует его воспоминаниям. Выясняется, что в 1930-х в рамках эксперимента, проводимого на заключенных Соловецкого лагеря, Платонов был заморожен и забыт, а в 1999 году Гейгер обнаружил старую лабораторию, но из всех размороженных выжил только один. Платонов, уже обогащенный этим знанием, продолжает вести дневник, потом втягивает в это внучку своей дореволюционной возлюбленной Настю и доктора Гейгера – этот дневник и является романом «Авиатор».

Для меня роман отчетливо распался на две части, и вовсе не так, как поделил его Водолазкин, – моя первая часть меньше. В ней Платонов ничего о себе не знает, изучает свежим взглядом мир вокруг и иногда вспоминает обрывки прошлого: как пили чай на даче, как встречали отца на станции, как запускали с кузеном воздушных змеев, как бабушка читала ему, простуженному, «Робинзона Крузо», как он мечтал стать брандмейстером или авиатором, потому что ему очень нравились эти слова. Это исследование памяти романтично и поэтично: герой пытается разобраться, как воспоминания складываются из запахов и звуков, случайных фраз, разрозненных образов. И правда совсем не хочется считать это все просто «комбинацией нейронов», как предлагает сухой и рациональный Гейгер.

А потом память возвращается, Платонов выходит из больницы в «большой мир» и вспоминает, как, собственно, он попал на Соловки (по оговору), что там с ним было (ничего хорошего) и как он оказался в числе замороженных. Парадоксальным образом с увеличением плотности и динамики событий становится потрясающе скучно. Можно, конечно, списать это на тяжесть лагерных воспоминаний героя, но тут важнее, что у Водолазкина есть дурная привычка всякую мысль разжевывать, а с утроением количества рассказчиков это становится почти невыносимым: они натурально проговаривают одно и то же по три раза с минимальными вариациями.

Водолазкин пишет, вроде, по-умному, с символами, но в символизм тычет носом, чтобы он точно не остался незамеченным. У Платонова в доме стояла статуэтка Фемиды, у которой сломались весы и остался только меч. Запомнили? Весов нет, только меч. Лагерь не какой-нибудь, а именно Соловецкий, на месте важнейшего монастыря. Эксперимент по заморозке назывался «ЛАЗАРЬ» – такое даже в «Докторе Кто» уже было. Героиню зовут Анастасией – нам заботливо пояснят, что имя это означает «воскресшая» и, «может быть, это не случайно». Удивительно, как Водолазкин не прокомментировал, что «Иннокентий» означает «невинный», что создает трогательный контраст с искренней, очень в духе Достоевского, уверенностью героя, что невиновных людей не бывает и всякое наказание закономерно, даже если человек не до конца понимает, за что оно.

Не вспомнить Достоевского невозможно: для современного светского писателя Водолазкин поразительно религиозен, и эту свою черту он передает не только воскресшему герою родом из царской России, но и, внезапно, студентке конца 1990-х. Сухой и рациональный Гейгер держится из последних сил, но выходит плохо: сложно оставаться на стороне чистого разума, когда сталкиваешься с непознанным. Но если для Достоевского существование Бога было аксиомой, то для Водолазкина это скорее теорема, которую он с угнетающей настойчивостью кому-то доказывает. Вероятно, издержки безбожного времени.