Рассказы Сэлинджера регулярно издают отдельной книгой с крайне изобретательным названием «Девять рассказов», но, по-моему, это решение исключительно странное. Как бы ни была хороша «Рыбка-бананка», читать ее в отрыве от остальной «саги» о Глассах практически не имеет смысла. Вот если сперва прочитать «Выше стропила, плотники», историю о свадьбе, на которую не явился жених, потом продраться через намеренно нечитаемое «Симор: введение», залакировать это двумя (а по сути одним двухчастным) сюжетами о богоискательстве «Френни» и «Зуи» – вот тогда микроскопический рассказ о том, как Симор Гласс, человек, «подозревающий, что люди вступают в сговор, чтобы сделать его счастливым»… скажем так: отдыхает с женой на море, заиграет всеми красками.
Повести и рассказы Сэлинджера стилистически поразительно непохожи на его единственный и самый известный роман. Немножко пацанский, колючий, как и его герой, «Над пропастью во ржи» на фоне произведений о Глассах кажется почти прямолинейным. Повести об исключительно интеллектуальных Глассах, написанные от лица одного из них – живущего затворником писателя Бадди, в котором можно угадать (а можно и не угадывать) самого Сэлинджера, – какие угодно, но только не прямолинейные. Это тексты невероятной плотности, перенасыщенные деталями и подробностями, производящими парадоксальное впечатление: они не делают описание живым и реалистичным, как можно было бы подумать, а наоборот окончательно разрушают связь с реальностью, как будто их слишком много для того, чтобы описываемый с их помощью мир был хоть немного похож на настоящий.
Особенно ярко это проявляется в «Симор: введение» – попытке Бадди описать любимого старшего брата, попытке заведомо обреченной, как он не устает напоминать, убогой, ни в коей мере не адекватной многогранной и непостижимой личности совершенно необыкновенного Симора, который «страстно хочет» быть совершенно обыкновенным и писать так, «чтобы его поняли все или хотя бы почти все знакомые старушки-библиотекарши». Бадди презирает деление на абзацы (и сам постоянно обращает на это внимание), раскладывает по тексту множества «во-первых» без единого «во-вторых», открывает обороты (иногда даже скобки, чтобы никогда их не закрыть. Всё ради того, чтобы хоть как-то отразить непостижимость человека – и даже не только человека, но и нашего представления о нем:
Те, о ком я пишу, постоянно живут во мне, и этим своим присутствием непрестанно доказывают, что всё, написанное о них до сих пор, звучит фальшиво. <…> Их образы тускнеют и тонут в моей любви к ним, а любовь эта настолько сильней моего таланта, что она как бы становится на защиту моих героев от моих неумелых стараний.
Этой цитатой из Кафки открывается «Введение» (а то, что она из Кафки, проясняется страниц пять спустя).
Так вот, несмотря на разницу в стиле, идейно роман и малые формы Сэлинджера очень похожи. Его герои одержимы поисками чего-то настоящего, в мире «тройных восклицательных знаков и скороспелых суждений», который переполнен мнимостями и откровенными подделкам, который на все, даже самые важные вопросы предлагает простые готовые решения и агрессивно вытесняет тех, кому этих готовых решений недостаточно – который переполнен деталями, но которому пугающе не хватает смысла.
Для меня самым любимым все равно остается «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью», идеальный двадцатистраничный концентрат и стиля, и главных тем Сэлинджера: странноватый юмор, своеобразный язык, рефлексирующий герой-писатель, незамутненные наносным пафосом дети и несовместимая с жизнью военная травма – вдвойне мучительная от того, что большинство встречных даже не понимают, в чем, собственно, проблема. В мире Сэлинджера счастье – это, вне всяких сомнений, когда тебя понимают. Именно понимание – случайно возникшее, совершенно неожиданное и оттого еще более трогательное – дает герою возможность хоть сколько-нибудь нормально функ-ци-о-ни-ро-вать.
#БеспорядочнаяРецензия