Недавно с оказией пересмотрела «Анну Каренину» Джо Райта, и имею сказать, что для меня это по-прежнему эталонная экранизация в принципе и экранизация классики в частности. Хочется традиционно пошутить, что, во-первых, это красиво, но это все-таки во-вторых.

Во-первых, это умно. Противники экранизаций обычно бурчат, что нельзя все смыслы книги запихнуть в полтора-два-ну-три часа экранного времени. Истина, с которой невозможно и не нужно спорить. Но в этот ограниченный хронометраж вполне можно уложить прочтение – как сценарист и режиссер поняли сюжет, что захотели подчеркнуть, а о чем умолчать. Для Райта «Каренина» – о странностях любви: совпадениях и несовпадениях, ожиданиях и реальности. Разрушительной страсти Анны и Вронского он четко и планомерно противопоставляет созидательные отношения Кити и Левина. Действительно, за бортом остаются такие важные для Толстого хозяйственно-политические размышления Левина, его сложные отношения с братом. Зато Райт выпукло показывает, что любовь не прихоть и не придурь, а ответственность за того, кого любишь. Именно поэтому его Каренин выглядит таким непривычно привлекательным – не старый муж, грозный муж, а (может, чуть-чуть слишком) разумный человек, противовес взбалмошной, вечно взвинченной Анне.

И какую прекрасную двусмысленность создают театральные декорации. С одной стороны – нарочито условное пространство заведомо не существующей «царской России», страны, которая сто лет назад канула в небытие вместе с балами и офицерскими скачками, которая даже для самих русских локализована не столько в истории, сколько в литературе – что уж говорить про иностранцев. С другой стороны – идеальная метафора (светского) общества, которое не пропускает и не прощает ни слова, ни жеста. Бесконечный танец начинается задолго до рокового бала, еще в присутствии, где мается ничегонеделанием Стива Облонский: каждый шаг, каждый взмах руки отточены и выверены, смена декораций – строго в соответствии со сценарием. И да – во-вторых, это очень красиво.

В-третьих, эта красота не просто стоит где-то, прислонившись к сюжету, а работает на полную катушку. Псевдотеатральная смена декораций «в моменте», когда герой переходит из одной локации в другую создает динамику, иллюзию единого кадра – особенно заметно это работает в самом начале, когда нужно погрузить в историю (во всех смыслах слова). На протяжении фильма этот же прием подчеркивает единство реальности и нереальности происходящего. Левин впервые видит Кити ангелом в небесном сиянии, но, когда она отказывает ему, облака мгновенно превращаются в разрисованный картон – обаяние исчезает. Паровозик, с которым играется Серёжа, вдруг вырастает в пугающую махину, везущую Анну навстречу гибели. Назойливый стрекот веера на скачках сливается с биением сердца и топотом копыт – здесь всё переплетено, всё неслучайно, и отличить настоящее от мнимого нельзя, в конце концов, it’s all in your head. Также с музыкой. Драматичный и очень светский вальс, преследовавший Анну и Вронского, после развязки перемещаясь в деревню к Левину, который как раз «понял что-то важное», незаметно замедляется и успокаивается и уже больше не тревожит и не нервирует.

Ну и в-четвертых, хотя это, может, основное, Райт обожает своих героев, со всеми их странностями и слабостями. Неисправимого бонвивана Стиву, всегда и во всем омерзительно правого Каренина, мечтающего осчастливить весь мир Левина, драматично повзрослевшую Кити, тоже в каком-то смысле попавшего под поезд Вронского. И конечно Анну, истеричную и как личность, вообще говоря, не очень симпатичную. Толстой ее не любил и поездом переехал основательно, так что Вронский смотреть не мог. У Райта железнодорожного служащего, предвестника катастрофы, размололо в кашу, а Анна лежит красивая, как на балу, с тонкой полоской крови на щеке – как будто порезалась ножиком для бумаг, которым безуспешно пыталась охладить пылающее лицо. Становится от этого менее грустно? Нет, нисколько. По сути, задача искусства создать такую условность, которая будет сильнее реальности – всего-то.

#БеспорядочнаяЭкранизация