Жила-была в Петербурге небольшая семья: папа Костя, мама Аня и дочка Стеша. Ане и Косте около тридцати, Стеше четыре с половиной. В ожидании Рождества они выяснили, что почти никогда не смеются – только улыбаются и то нечасто. И вот, пока Стеша открывает окошки адвент-календаря в поисках очередной шоколадки, Аня и Костя открывают окошки памяти в поисках смеха: вспоминают друзей, бывших коллег или просто случайных знакомых, которые запомнились им каким-то своеобразным смехом, таких, с которыми связана какая-нибудь необычная история.
Задумка ужасно обаятельная: через бытовые зарисовки и важные для них воспоминания герои в преддверии светлого праздника обретают… ну, может, и не вполне гармонию с собой и с миром, но достаточно близкое ее подобие. Не начинают, конечно, безудержно хохотать, но встречают праздник в подобающе благостном умонастроении. Фоном «звучит» классическая религиозная музыка, которую изучает искусствовед Аня. Трогательно разумная Стеша периодически «заземляет» родителей, которые все норовят отлететь мыслями в эмпиреи. Воспоминания написаны верлибром: очень музыкально, так что хочется читать их вслух, красиво и умно.
Умно как будто даже слишком: в «Адвенте» так много продуманности, что остается до обидного мало жизни. Как в той самой барочной музыке, где идеальная выверенность каждой ноты приближает земное к небесному; это, бесспорно, красиво, но красота отдает небесным холодом, искусственная и избыточная.
Героев Букши очень хочется назвать типичными миллениалами – с ворохом невероятно сложных мыслей обо всем на свете и с трудностями буквально на каждом шагу. Они вроде бы живут обычной жизнью: работают работу, водят дочь в садик, копят деньги на отдых, офигевают от общения с соседями по ТСЖ – но в то же время настолько не вписываются в эту «обычность», что где-то на середине книги это уже бесит. (Не исключено, кстати, что это радость узнавания так проявляется – сама такая же.) Как будто они нарочно создают себе мелкие бытовые неудобства, чтобы постоянно ощущать себя выше них. Не рисуясь, нет, вполне искренне, но это постоянно подразумеваемое противопоставление себя вот вообще всем вокруг раздражает, как непроходящая чесотка, которую почему-то воспринимают неизбежной и даже не пытаются лечить.
В этом смысле симптоматично, что почти все истории, которые вспоминают Аня и Костя, грустные или даже трагические, и смех очень редко радостный, скорее уж нервный или истерический. И вроде понятно, что огорчений в жизни в среднем больше и что радость складывается в основном из незначащих мелочей, вроде очень красивой елки, которую ты себе не можешь позволить, но позволил, или несанкционированной прогулки по льду замерзшего канала, или неожиданного поздравления от почти незнакомого человека. Но тут и кроется оксюморон «Адвента»: все эти радости хотя бы отчасти безрассудные, а в романе слишком много рассудочности, даже больше, чем в маленькой Стеше. Так и хочется разбавить эту красоту какой-нибудь вопиющей банальностью. Типа призыва чаще улыбаться, потому что самые большие глупости совершаются с самым умным лицом.
Свободой пока не пахло, радости тоже не прибавлялось. Так, наверное, когда роешь подкоп, все время кажется, будто вот-вот, всего пару лопат, и будет свежий ветер и свет.
#БеспорядочнаяРецензия