Велецкие тетради

Я несколько раз писал об искажениях, возникающих в связи с восприятием старого и нового – например, здесь. Теперь коснусь проблемы «отцов и детей».

Молодые люди чувствуют свое моральное превосходство над старшими во многом потому, что путают еще и уже. То есть «вот мне 18, и я уже понял, что надо качественно тусить и ни о чем не париться, а не как предки, которые нормально отдыхать так и не научились и обо всем трясутся». Или «сейчас надо быть open mind, не то, что раньше, когда все были комплексанутые и зашоренные». К слову, фраза о том, что каждое поколение думает, что именно оно изобрело секс, не настолько уж и комична. Изобрело – нет, но переоткрыло – во многом да. Потому что когда тебе двадцать, то по отцам и матерям, которым уже за сорок, совсем не скажешь, что они вообще в курсе, что это такое. Отсюда возникает иллюзия, что раз они не этой части сейчас, то и раньше не были. Или были, но как-то не так, как-то неправильно, как-то не полностью.

Понятно, что конфликты поколений не обязательно касаются всяких там гедонизмов: «я вот [уже] понимаю, что границы между людьми искусственны, потому что человек не определяется тем, откуда он и как выглядит – главное, что он за человек, а вот у родителей куча стереотипов, от которых они еще не избавились». Но стереотипы обычно возникают на основе опыта, а вот отсутствие стереотипов – это признак незрелости мышления.

«Ну и что, что у нее татуировка на лице – сейчас другое время, вы не понимаете», «я вот додумался, что бога нет, а вы вот до сих пор куличи покупаете», «любви нет, ее выдумали, чтобы держать женщин к кухонном рабстве, вы в нее верите, а я знаю, что ее нет, я новые гендерные исследования изучаю». И так далее.

В целом, искажение формируется по такой схеме: «я живу всего ничего, но уже все понял, а они живут дольше, а еще не дошли до моего уровня». А старшие не еще «не поняли», а уже «не понимают».

Это я не к тому, что старые обязательно умнее молодых, которые «еще жизни не знают». Не обязательно. Но обычно – да.

Когда кто-то пишет «да какая разница [далее – любой текст]», это означает две вещи:

1) разница на самом деле есть – если бы ее не было, говорить было бы не о чем;
2) но вы эту самую разницу видеть не должны – по причинам, которые не называются.

Таким образом вам пытаются запретить проводить важнейшую философскую операцию – диэрезу, различение. Как в фильмах, где публика таращит глаза, а полиция говорит «расходитесь, здесь не на что смотреть». Точно не на что?

Мысленно спросите автора «да какой разницы»: «а какая тебе разница, до чего мне есть разница?».

И второе противоречие – куда более любопытное. Речь об апелляции к «традиционным христианским ценностям». Проблема в том, что понятия «христианства» и «традиции» несовместимы. Христианство возникло как революционная идеология – и она менее всего подходила и подходит для консервативных идей вроде семьи, собственности и социальной иерархии. Что консерватизм может противопоставить идеям «вольнодумства»? Новый Завет? Можно – но только в нем ничего не сказано про неприкосновенность частной собственности, семейные традиции и сословность (разве что Павел писал про необходимость подчинения властям, да и то с оговорками).

Наоборот, никакого ancien regime. «И первые станут последними», «игольное ушко», «кто не возненавидит отца своего и мать свою», «будьте как птицы небесные», «раздай имущество и следуй за мной», «ибо желаю, чтобы все были как я [безбрачными]» и все прочее никак не походят на консервативные идеи честного труда, праведного богатства, родовой чести и всех иных прелестей западноевропейского феодализма.

Итоги: во-первых, существует противоречие между идеей божественного права и тем, что этим правом помазанник божий может пользоваться как ему угодно – например, перейти в другую веру или отказаться от престола в пользу народа. В этом случае консерватизм опровергает самого себя – ему нечего возразить таким действиям. Во-вторых, существует противоречие между консервативными ценностями и революционным духом Евангелия. При этом первые апеллирует ко второму как к своему источнику, а христианского бога, пришедшего изменить мир, делают источником власти – через монарха, который этот самый мир вроде как должен сохранить.

Казусы политических идеологий (4)

Завершим рассмотрение противоречий внутри политических течений рассмотрением консерватизма.

Консерватизм

Как национализм нуждается в нации, так консерватизм нуждается в традиции – иначе непонятно, что конкретно нужно консервировать. Но консерватору несколько проще – он волен выбирать традицию по вкусу. И даже если недавнее прошлое ему «не подходит», он может взять за образец какие-нибудь допотопные времена, к идеалам которого, по его мнению, следует вернуться. Особо небрезгливые и вовсе сочиняют прошлое и заставляют публику ностальгировать по славным временам Атлантиды, Гипербореи или Эдема.

Разбирать такие взгляды невозможно – потому что они находятся за гранью здравого смысла. Потому в качестве объекта рассмотрения нужно взять солидных идеологов консерватизма – например, Эдмунда Бёрка и Жозефа де Местра, с именами которых и связывается появление этого политического течения. Подробно описывать их воззрения у нас нет ни времени, ни желания – потому скажем об их консерватизме в двух словах. Оба – критики Французской революции, увидевшие в сломе Ancien Regime великую катастрофу. Бёрк противопоставлял революционным идеям идею конституционно-монархического порядка и постепенного развития, незыблемость частной собственности, необходимость сословных различий и веру в религиозные институты. Де Местр был погрубее тонкого (но при этом глубокого) Бёрка – сословия, инквизицию, неприятие Просвещения он обосновывал идеей христианского монархизма.

У отечественных консерваторов взгляды похожие, но исторические идеалы – иные: Византия и допетровская Русь.

Внутренних противоречий у такого консерватизма как минимум два. Во-первых, если старый порядок (каким бы он ни был) базируется на идее личной власти монарха (и/или дворянского сословия), то что консерватор должен делать (или как должен относиться) к тем монархам, которые сами – то есть с полным божественным правом – проводят в жизнь ненавистные консерваторам реформы?

Легко сказать, что хорош тот режим, где правит «помазанник Божий, а не неграмотная толпа», но что делать, если помазанник божий правит как неграмотная толпа? В консерватизме Бёрка монарха ограничивает парламент, но что делать, если парламент ведет себя подобно плебсу? И как консерватор может критиковать власть, если она своим источником имеет бога, а не народ (к которому относится и он, консерватор)? Как оценивать правителей прошлого, которые пришли к власти в результате переворотов? Как оценивать тех из них, кто сам проводил либеральные реформы или щемил церковь или еще что другое делал, что консерватору не нравится?

То есть одно дело – найти период в прошлом, который тебе «нравится». Другое – объяснить, что делать, если вдруг произойдет реставрация и восстановится милая сердцу консерватора картинка – но новый помазанник начнет действовать не консервативно. Что делать? Переходить в оппозицию, искать нового или сидеть тихо и молиться? Ответы здесь могут быть самые разные – вроде «все не так просто, в старых режимах было множество законных рычагов воздействия на власть». Но все это – про политтехнологии. А в сущности идея «а давайте все отдадим на откуп начальству, ему видней» – это не политическая, а антиполитическая идея.

То есть зачастую не нация создает национализм (как выражение своих интересов), а национализм создает нацию. Тем самым нередко националисты по факту конструируют нацию, но обосновывают эту конструкцию тем, что нация является естественной общностью. Люди, за которых ведется борьба, становятся не субъектом, а объектом национализма – тем более, что националистов в разы меньше, чем самих членов нации. Получается, что большая часть нации – не субъект права с имманентным самосознанием, а объект воздействия, которому это сознание транслируется национальной интеллигенцией (которая немногочисленна, но обосновывает себя через нацию).

Вновь оговорюсь, что чем нация многочисленнее, старее и компактнее, тем менее противоречив национализм (потому что тиражирование идентичности происходит почти автоматически, а достижения культуры делает ее привлекательной даже для жителей диаспоры). Например, этническому русскому, всю жизнь живущему в Латвии, легче сохранить (культурную и политическую) русскость, чем этническому латышу в России – (культурную и политическую) латышскость. А вот задача посложнее – как жителю Окситании (даже если он вдруг считает себя именно окситанцем, а не французом), переехавшему в Париж, сохранить окситанскую идентичность своих детей?

Итог: этничность, этническая идентичность и политическая лояльность совсем не обязательно совпадают друг с другом – отсюда создается противоречие между базовыми положениями национализма: с одной стороны, утверждается, что сам народ (как реальная сущность) порождает запрос на сохранение идентичности, а с другой, само сохранение идентичности является конструированием народа. Эссенциализм и конструктивизм образуют диалектическое единство – но все равно это единство противоположностей.

О консерватизме – завтра.

Казусы политических идеологий (3)

Теперь укажем на противоречия на правом фланге. Сделать это в нескольких абзацах гораздо труднее – по причине разнообразия течений. Марксизм или либерализм относительно едины в своих позициях, а вот национализмов и консерватизмов столько же, сколько наций и традиций. Точнее, гораздо больше, потому что у каждой нации имеется несколько вариантов правых идеологий. Подвести все под один ранжир невозможно. С грехом пополам попробуем найти нечто общее.

Национализм

Есть нации и большие, и маленькие. Есть и старые, и недавно образованные. Есть и живущие компактно, и разделенные, и большей частью живущие в рассеянии. Есть и имеющие свои национальные государства, и живущие в чужих государствах. Есть и образованные по принципу гражданства, и по принципу единства происхождения и культуры. Соответственно, разные нации имеют разные национальные проблемы – отсюда различия в типах национализма. В одних случаях он является ирредентистским (русский, ирландский, курдский, венгерский), в других – региональным (баварский, квебекский, фламандский, каталонский), в третьих – этатистским (французский, украинский, турецкий).

Но при всех различиях идеология национализма чаще всего базируется на трех основаниях. Во-первых, нация считается реальной, а не воображаемой общностью. Во-вторых, нация нуждается в сохранении своей самобытности, обретении и/или защите суверенитета и государственности. В-третьих, нация является субъектом политики и источником права. То есть нация является реальным субъектом, стремящимся к сохранению своей субъектности.

Противоречия возникают при переходе одних пунктов в другие. Для национализма старых и/или крупных наций (например, русского, итальянского, немецкого, английского, турецкого, греческого) эти противоречия минимальны, а вот для национализма новых и/или небольших (австрийского, словацкого, черногорского, украинского, швабского, окситанского, сардинского) – более чем критичны.

Можно быть социалистом в мире, где нет социализма. Можно быть либералом даже если весь мир находится под властью тиранов. Но невозможно быть националистом, если нет нации – в таком случае нужно доказывать, что нация на самом деле есть, но, например, просто «еще этого не знает» (те же сардинцы и окситанцы). Но если нация действительно существует, то требование сохранения самобытности звучит противоречиво. Ведь это означает, что нацию (всю или ее часть – например, живущую в диаспоре) самобытности можно искусственно лишить. А раз так, то получается, что нация – не вполне естественная общность. Но для национализма принципиально важно, что нация существует объективно (эссенциально), а не является искусственным конструктом.

Вообще говоря, национальность (в большинстве случаев) – это совпадение этничности, этнической идентичности и политической лояльности. Но если лишить человека этничности невозможно, то идентичности и лояльности – можно. Национализм базируется на том, что идентичность нужно прививать – но если нечто можно привить, то объективность национальности ставится под угрозу.

Сложность возникает тогда, когда за одних и тех же людей (обычно это «чужие» диаспоры в своем государстве и/или свои диаспоры в чужих государствах, а также субэтносы, члены религиозных сект и прочие) ведут борьбу несколько национализмов – каждый стремится привить им собственную национальную идентичность. Нейтральный пример: поляки, живущие во Франции, являются частью польской или французской нации? Польский этнический национализм хочет привить лояльность исторической (этнической) родине, французский государственный национализм – стране проживания.

Казусы политических идеологий (2)

Либерализм

Эта идеология основана на идее незыблемости и равенства гражданских прав, гарантируемых основными законами. Под гражданские правами понимаются и личные, и политические, и экономические права. Народу, обладающему полноправием, никакие законы не могут диктоваться сверху – поскольку подобный диктат по определению противоречит народовластию.

Однако, в таком случае ничто не мешает народу отменить гражданские права (для всех или для части граждан) – в том случае, если большинство потребует этого от своих представителей. То есть идея гражданских прав, обеспечивающих демократию, логически не связана с самой демократией – а потому первая бессильна перед последней. В случае же, если законы, гарантирующие полноправие народа, признаются незыблемыми и не подлежащими отмене – то народ по определению перестает быть полноправным, ведь источник такого незыблемого права – не народ.

Итог: либерализм приводит к демократии, но демократия совсем не обязательно ведет к поддержанию либеральных свобод.

Либертарианство

Если либеральная теория считает источником власти народ, то либеральные практики хитро защищают власть имущих от народа (иногда это хорошо, иногда плохо – в зависимости от качества власти и народа). Либертарианство устраняет самих власть имущих – эта идеология лишает государство монополии на насилие. Полиция, образование, суд, уголовное, семейное право и все такое должны быть децентрализованы и переданы на места.

Эти «места» становятся предоставлены сами себе. Возможная благодаря либерализму диктатура большинства не только не исчезает, но и наращивает свой потенциал: в отсутствии государства гражданину угрожает диктатура малых групп. Устранив «тьму власти» государства, либертарианство делает человека беззащитным перед «властью тьмы», перед простонародьем, перед угрозой трайбализма. Либертарианский «принцип неагрессии» вступает в противоречие с правом на «свободу ассоциаций», поскольку ассоциации, переставшие быть свободными, никем не могут быть ликвидированы. Если, как в старой шутке, «в свободном [читай – либеральном] обществе никто не может запретить человеку быть рабом», то в либертарианском обществе – никто не может помешать группе сделать человека рабом (например, на основании «добровольного» договора). На эту тему у меня есть хорошая серия постов.

Итог: устранение государства как арбитра не устраняет угрозу несвободы, а децентрализует и, тем самым, усиливает ее.

Казусы политических идеологий (1)

Парадокс всех политических идеологий в том, что все они внутренне противоречивы – какая-то больше, какая-то меньше. В базовых положениях каждой идеологии заложен конфликт, делающий ее уязвимой для критики. Речь не о критике с позиций противников, а именно о парадоксах внутри идеологий. Пройдемся по ним слева направо и посмотрим, что это за конфликты.

Сразу оговорюсь, что не буду рассматривать все идеологии под микроскопом – дабы не превращать текст в очередной лонгрид. Обойдемся максимально емкими характеристиками.

Левый анархизм

Для того, чтобы люди смогли освободиться от государства и построить социализм без внешнего принуждения, необходимо, чтобы уровень сознательности каждого гражданина был запредельно высок. Если хотя бы несколько процентов населения не верят в анархию и социализм, а стремятся эксплуатировать сограждан, отсутствие государственной монополии на насилие развязывает им руки. То есть крошечная доля «хищников» делает остальное население легкой добычей, поскольку в отсутствии государства власть легко достается самым сильным и жестоким. Как раз они объявляют себя новой властью и прекращают анархию.

Чтобы не допустить появления нового государства, граждан необходимо правильно воспитывать. Но чтобы всех одинаково хорошо воспитать, нужна единая система образования – а она невозможна без концентрации власти в руках анархистов, притом на протяжении несколько поколений – пока носители прежних взглядов не вымрут или не будут ликвидированы.

Итог: анархия невозможна без продолжительной тирании.

Марксизм

Товарищи видят свою задачу в том, чтобы освободить «человека труда» от «эксплуатации» – для чего ему планируется передать право собственности на средства производства. Ибо в капитализме «прибавочная стоимость» отходит тому, кто ничего не производит.

Проблема в том, что для того, чтобы не допустить «эксплуатации трудящихся», необходим постоянный государственный контроль и надзор за самими трудящимися – иначе вчерашний пролетарий (а ныне собственник средств производства) может превратиться в капиталиста, перестать работать и лишь извлекать прибыль – уже от чужого труда.

Но контролеры (от мелких чиновников до руководителей социалистических государств) на заводах не работают и землю не пашут. Не делают этого и военные, и инвалиды, и пенсионеры, и дети. Соответственно, их обеспечение ложится на плечи «человека труда». Если перестать изымать у работников «прибавочную стоимость», остальных не на что будет содержать.

Итог: для функционирования социалистического государства необходимо не только сохранить изъятие прибылей, но и многократно его увеличить.

Завтра поговорим о либерализме и либертарианстве, а послезавтра – о национализме и консерватизме.

Решил перелистать (ибо помнил, что читать его проблематично) известное сочинение Фихте «Ясное, как солнце, сообщение широкой публике о подлинной сущности новейшей философии». Как следует из названия (в котором видно не самовосхваление, а раздражение автора на непонимающую его публику), работа должна быть написано просто и ясно.

Ну, думаю, ладно – (вновь) попробую вчитаться (раз уж автор обещает не темнить). В самом начале он выстраивает виртуальный диалог с читателем (которого вводит в качестве персонажа книги) – и начинает его так:

«Ты, например, сидишь, держишь эту книгу в руках, видишь ее буквы, читаешь ее слова. Это, без сомнения, действительное событие и определение теперешнего момента твоей жизни. Ты можешь, в то время как ты сидишь и продолжаешь держать эту книгу, вспомнить вчерашний разговор с другом, вообразить себе этого друга, словно он стоит перед тобой, как живой, слушать, как он говорит, заставить его повторить то, что он говорил вчера…»

Хорошее начало! Стартовал с места в карьер вместо того, чтобы делать введение на двести страниц (как это было принято у старых немцев). Сразу решил различить ощущения (пример с книгой) и представления (пример с воспоминанием о разговоре с другом). Наглядно, понятно, доступно. Ясно как солнце, без шуток.

Прочитываю буквально пару (!) страниц и читаю следующее:

«Автор. <…> Можешь ли ты снова представить себе только что осуществленный тобой процесс представления твоей вчерашней беседы с другом?

Читатель. Без сомнения. Как раз это я теперь и сделал во время нашего обсуждения этого представления. Я представил себе, собственно говоря, не этот разговор, а процесс представления этого разговора.

Автор. Что ты считаешь в этом представлении процесса представления подлинно фактическим, наполняющим текущие моменты твоей жизни?

Читатель. Именно этот процесс представления представления.

Автор. <…> Как относился в представлении вчерашнего разговора <…> последний, т. е. разговор, к твоему сознанию и к тому собственно фактическому, что наполняло сознание?

Читатель. Разговор, как уже было сказано, не был действительным событием, событием было предобразование разговора. Но последнее не было предобразованием вообще, а предобразованием разговора, и притом этого определенного разговора. Предобразование как главное имело разговор своим последствием; последний же не был чем-то действительным, а лишь модификацией, преходящим определением этого действительного. <…>

Действительным событием был процесс представления представления; первичное же представление было дальнейшим его определением, поскольку это было не вообще представление представления; далее, разговор был дальнейшим определением (представленного) представления, поскольку было представлено не представление вообще, как это могло бы иметь место, а определенное представление определенного разговора.»

Как любил по разным поводам говорить К.А. Крылов – «вот все у них так». Фихтевское солнце чуть посияло и укатилось с орбиты. Дальше можно не читать.

Дорогие подписчики!

После текста о деньгах на 30 с лишним тысяч знаков самое время напомнить, что ими же (деньгами, не знаками) вы можете отблагодарить автора. Буду крайне признателен всем, кто донатом поможет мне хоть на йоту сократить дистанцию между желаниями и возможностями.

https://yoomoney.ru/to/41001828212537

О деньгах (9) (окончание)

Мы разобрали приличное количество искажений, связанных с денежными вопросами, и проверили на истинность несколько расхожих выражений о них. И здесь следовало бы разобрать самую болезненную для общества финансовую тему: вопрос распределения денег. В общем виде он звучит так: «Справедливо ли, что у некоторых людей в миллионы (буквально в миллионы) раз больше материальных активов, чем у других?».

И вот на этом – самом интересном – месте мы прервем обсуждение, но, обещаю, потом к нему вернемся. Тема социальной справедливости слишком обширна, чтобы затрагивать ее между делом. Викторинные ответы вроде «да, справедливо» и «нет, несправедливо» здесь не годятся, потому что благосостояние разных людей имеет принципиально разную природу, и справедливость также имеет разную природу, и деньги имеют разную природу. Потому для такого рассуждения нужно было бы подробно говорить о сущности справедливости, сущности человека и сущности денег. Так что не сейчас, ибо заход на второй десяток фрагментов будет уже перебором.

Лучше вспомнить, с чего мы начинали (пардон за самоцитату):

«Когда нам категорически не нравится тот или иной (обычно медийный) персонаж, то спрашивая себя, зачем он действует именно так, мы чаще всего даем простой ответ – «ради денег». Ну, действительно, что может быть проще, чем назначить смыслом чужой жизни финансовую мотивацию? Неприятный политик несет чушь – ради денег. «Мерзотный» блогер скандалит и провоцирует публику – ради хайпа, то есть ради денег. «Бездарный» актер лезет из всех щелей – ради денег. И так далее.»

Так вот. Основой такого умозаключения является невротическая конструкция («хочу денег, но не хочу их хотеть»), почти неизбежно возникающая в связи с материальными вопросами. Эта конструкция фрустрирует человека и порождает у него когнитивные искажения.

Но как можно доказать, что неприятный нам некто именно корыстен (а не ведом иными мотивациями)? Как ни забавно, само наделение другого исключительно денежными мотивациями, выполняет одновременно две функции: оно является и объяснением того, почему он нас раздражает, и обвинением:
1) то, что он нам неприятен, объясняется тем, что «он думает только о деньгах» (а мы типа не такие и таких не любим);
2) а то, что он думает только о деньгах, доказывается уже тем фактом, что он нам отвратителен, ведь дурные люди тем и дурны, что «только о выгоде и думают» (а мы типа такие не такие вот не такие вот не такие вот не).

Это крайне забавно, потому что мы попадаем в порочный круг: умозаключение становится автореферентным, то есть доказывающим само себя. А значит – ошибочным по форме, потому что в ней нарушен принцип достаточного основания: доказательства должны базироваться на фактах, а наши догадки о чужих мотивах таковыми не являются.

На самом деле публичные люди именно обычно имеют более сложные мотивации – если бы их интересовали исключительно финансы, многие из тех, кто раздражают публику экстравагантным поведением, вели бы себя сильно тише. Тот факт, что они часто лезут на рожон, показывает, что, например, слава их интересует больше. Потому все объяснять деньгами – значит искусственно упрощать человеческую природу.

И все ранее разобранные искажения следует осознавать именно поэтому – потому что иначе мышление о человеке и обществе низводится на уровень примитивных эмоциональных реакций, вследствие которых путаются вложения и отношения, цели и средства, нейтральные («безразличные») и моральные («добрые» и «порочные») понятия. Напротив, если мы осознаём, что все мы так или иначе невротизированы несовпадением желаний и возможностей, то можем избежать поспешных суждений. И, что еще важнее, можем избежать веры в простые рецепты избавления от этого невроза – поскольку в данном случае лечение страшнее болезни.

«Но мы ведь хотим, чтобы рецепт нашелся? Может быть, мы сумеем выработать справедливое и взвешенное решение экономических противоречий; может, мы сможем выстроить новый тип общества на новых основаниях – и тогда материальные вопросы перестанут нас беспокоить?».

Хотим. Не сумеем. Не сможем. Не перестанут.

О деньгах (8)

Итак, мы увидели, что всё купить за деньги действительно нельзя. Однако согласимся, что за них в сегодняшнем мире можно купить очень многое. И вот вопрос – а хорошо это или плохо. Вопрос важен потому, что обычно сама фраза подразумевает ответ, что это плохо. «Да, не всё, но почти всё, и это все равно печально».

Проведем мысленный эксперимент – поменяем условия на противоположные. Представим, что мы живем в мире, где за деньги – как во влажных мечтах социалистов – нельзя купить почти ничего. Насколько это было бы хорошо?

Сильно выдумывать нам не нужно – достаточно посмотреть на древние времена. Что мог купить самый богатый человек мира три тысячи лет назад? По современным меркам – почти ничего. Ни за какие деньги он не мог купить себе новую печень, если отказывала старая – а сейчас это доступно большому количеству людей вне прямой зависимости от благосостояния. Он не мог купить быстрое перемещение в пространстве – а сейчас билет на самолет стоит относительно недорого (закладывать дом для этого мероприятия не нужно). Он не мог оперативно связаться с человеком из другой страны – а сейчас эта опция доступна в два щелчка почти каждому на Земле за сущие копейки. Он не мог купить знания об устройстве мира – потому что наука этих знаний еще не добыла, а сегодня мы получаем их фактически бесплатно. И так далее.

Бывали исключения и в недалекие от нас времена. Например, в социалистических странах возможности купить (даже на честно заработанные деньги) некоторые блага элементарно не было. Как мог советский человек совершить кругосветное путешествие на собственном судне? Никак – даже если бы у него была такая материальная возможность. Как мог он основать и финансировать собственную газету, издательство, телеканал или политическую партию? Никак – ни за какие деньги. Да даже проще: как он мог после работы затариться креветками и авокадо, чтобы дома быстренько сварганить «Цезарь»?

То есть. Мир, в котором почти все можно купить, очевидно имеет минусы (например, плохо, если можно купить правосудие, поскольку это противоречит самой идее правосудия). Но мир, обратный нынешнему, в котором деньги не имели бы почти никакого значения, был бы во много раз хуже. То есть когда кто-то возмущается, что «все покупается и продается», он, видимо, не понимает, что иная ситуация свидетельствовала бы либо о примитивном состоянии общества – либо о состоянии искусственно созданного дефицита.

То есть если блага, в которых у людей есть естественная потребность (здоровье, коммуникация, политические свободы, научная истина и прочее), нельзя купить, то это в любом случае плохо – потому что такое благо либо еще не продается (как в древности), либо уже не продается и искусственно, принудительно изымается из оборота.

Так что – поругивая деньги за их силу – можно легко оказаться в мире, где люди уже будут сокрушаться об их бессилии.

О деньгах (7)

Итак, если посмотреть на обе крайности, то они совпадают в главном – деньги признаются главным движителем человеческих действий. Только «рыночники» радуются этому, а социалисты – грустят.

Здесь показательна фраза «в наше время все можно купить за деньги». В ней забавно то, что она применима к абсолютно любой эпохе – но люди имеют короткую историческую память и фиксируются только на настоящем. Однако, еще более любопытно то, как именно к данной фразе относятся радикальные «рыночники» и социалисты. Первые, понятно дело, воспринимают ее как благо, вторые – наоборот, но верят в нее обе «секты».

Разберемся, верна ли она. Во-первых, за деньги можно купить далеко не все – никакие финансы еще не отменяли физические и биологические законы. Во-вторых, многие вещи купить довольно трудно – в первую очередь, вещи духовного порядка (доверие, уважение, лояльность, любовь, дружбу и прочее). Инвестировать сюда можно, но вот напрямую приобрести – нет.

Но многие, верящие во всесилие денег, забывают об этом и путают вложения и отношения. Первые могут влиять на вторые, но прямая конвертация одного в другое невозможна. «Я ее обеспечу по полной – и она будет меня любить, уважать и благодарить». Нет, не будет. Если и будет, то по иной причине – потому что ей понравится сам благодетель – он в целом, а не как объем добрых дел.

Надо сказать, что все люди путают вложения и отношения, даже если на словах утверждают, что чувства нельзя купить. Например, когда мы просели в отношениях (допустим, давно не звонили старому другу), то пытаемся искупить вину вложениями – по случаю делаем подарок подороже. Или, если некто не хочет с нами общаться (а мы с ним хотим), мы склонны оказать ему хорошую услугу и за это рассчитывать на улучшение отношений. И потом люди удивляются, почему вложения не работают. Ответ состоит в том, что для дружбы (как и для любви, и для всего в этом роде) нужна не материальная, а духовная связь – а любые благодеяния могут быть дополнением к отношениям, но не их основой.

Люди – не коммерческие объекты, которые приобретаются путем инвестиций. Это вроде как всем понятно и даже вроде как «хорошо», но на практике невозможность приобрести человека приводит «покупателя» в бешенство. «Я ее столько лет обеспечивал, а она меня бросила, вот сука!». И люди соглашаются – «да, сука!». Хочется задать вопрос – а когда бы она (по его мнению) имела бы право уйти? То есть – на сколько лет вперед он (полагал что) купил ее нахождение рядом? То есть жена может быть сукой, а может не быть, но факт ее ухода после длительного содержания сам по себе ничего не говорит о ее сущности-сучности.

То же и с друзьями. «Я для него столько сделал – ведь думал, что мы друзья – а он, тварь неблагодарная, даже не позвонит лишний раз». Здесь комично то, что с такой точки зрения, этот второй друг был бы «хорошим», если бы на его расположение можно было бы взять абонемент. То есть человека возмущает, что его (бывший) друг неблагодарен – наверно, было бы лучше, если бы тот был бы коррумпируем.

Та же коллизия возникает с родственниками. «Я ж тебя воспитала, а ты на меня голос повышаешь!». В чем связь между одним и вторым – неясно, потому что отношения существуют здесь и сейчас, а не являются суммой взаимодействий. Кричать на старших правильно или неправильно вне зависимости от того, сколько они до того сделали – а в зависимости от того, что человеку сказали здесь и сейчас.

Иначе, следуя описанной порочной логике, те, кому мы ничем не обязаны, заслуживали бы худшего отношения. «Ну обматерил я ни за что бабку в очереди – а что, имею право, она ж мне ничего хорошего не сделала! Вот моя бабушка – другое дело, она мне пирожки пекла и косарь с пенсии давала.» Ну бред же? Бред.

Короче говоря, никакие прошлые заслуги никому не дают права собственности на чужие чувства и, тем более, индульгенцию на слова и поступки.

Это, разумеется, не значит, что не нужно испытывать ни к кому чувства благодарности – совсем нет. Но одно дело – быть благодарным, а другое – поддерживать отношения только из чувства благодарности. Первое – добродетельно, второе – двусмысленно.

О деньгах (6)

Вторая крайность в отношении денег – это их демонизация и, соответственно, стигматизация тех, кто ими обладает. За примерами не нужно долго ходить: Диоген, призывавший всех богатых «разрубить на мясо», Иисус, говоривший об «игольном ушке», большевики, призывавшие «бить буржуев». В более мягкой форме такой тип невротизации проявляется у тех, кто более других качеств ценит бескорыстие, но механика невроза здесь такая же: из-за денег происходит множества зла, значит деньги сами есть зло, а значит те, кто о них не печется, являются «добрыми». Об обоих типах я совсем недавно писал в цикле «социализм и гуманизм», так что не буду повторяться. Добавлю только одно, но очень важное соображение о заблуждениях, касающихся бескорыстия.

Еще стоики делили все вещи на благие, дурные и безразличные. То, что ни является ни добром самим по себе, ни злом, автоматически считалось безразличным. Деньги – как раз такая безразличная вещь, поскольку может быть средством как ни благой, так и для порочной жизни. Но. Ровно такой же безразличной вещью является и бескорыстие – не помню, что по этому поводу говорили стоики – не о них речь. Наделять бескорыстие ореолом святости – значит поддерживать уродливую «социалистическую» невротическую конструкцию. Например, нередко приходиться слышать про то, что, мол, смотрите как скромно жил Сталин. У человека типа все было – а он был умерен в быту.

Об этом говорится так, будто эта самая умеренность в материальных вопросах является чем-то благим. И из этой подмены выстраивается другой тезис – что раз он был равнодушен к роскоши, то его целью был не эгоизм, а альтруизм. Следовательно, что бы он не делал, он делал «бескорыстно» и «ради страны». Ну и так далее.

Такая «логика» сама по себе является невротической – с фиксацией на материальных вопросах. Но равнодушие к красивой мебели, посуде и одежде (равно как и интерес к ним) совершенно безразлично – потому что может быть продиктовано, например, отсутствием вкуса.

Но – в случае Джугашвили и ему подобных преступников – важен иной момент. Представьте, что вы (лично вы, здесь и сейчас) – диктатор над двумя сотнями миллионов людей на территории в одну шестую суши. Вспомните всех людей, которых вы ненавидите (от знакомых до публичных фигур) и вообразите, что одного звонка, одного распоряжения достаточно для того, чтобы превратить их жизнь в ад – или прекратить эту жизнь. Вспомните всех, кто вам нравится – одного слова достаточно, чтобы их осчастливить. Понравился писатель – и вот его уже издают миллионными тиражами. Приглянулся город – его тут же начинают реконструировать и ремонтировать. Раздражает певец – его затравливают до смерти. Позабавила спортивная игра – и по всей стране открываются клубы. Выбесил древний философ – и его исключают из университетских курсов. Захотели на месте далекого города построить полигон – город сносят в две недели.

Возвышать и унижать, казнить и миловать, менять ландшафты, отменять и вводить правила для всей страны – все это диктатор может и может легко. Какая к черту еда и мебель ему нужна, когда есть безграничная власть? Какое физическое удовольствие будет для него сравнимо с удовольствием рабовладеть сотнями миллионов душ? Какое богатство может сравниться с возможностью распоряжаться имением (фактически – личным имуществом) размером в миллионы квадратных километров? Проще говоря, если человека вообще не интересуют деньги и роскошь – это не значит, что он бескорыстен. Возможно, как в случае Джугашвили и ему подобных, он получает кайф иным образом – куда более изощренным. Называть же его бескорыстным можно с тем же успехом, как называть таковым Чикатило – тот ведь тоже, небось, своих жертв не грабил и жил скромно.

Но, поскольку мало кто хочет безграничной власти, но все хотят безграничных финансов, иные, неденежные мотивации других людей элементарно уходят из нашего поля зрения. Эту ошибку легко эксплуатируют социалисты всех видов, стигматизируя «богатых» и демонизируя деньги как таковые и забывая, про корысть и бескорыстие – понятия широкие и несводимые только к матблагам.

О деньгах (5)

Итак, деньги являются ценностью для всех людей, а потому влияют на наши суждения. Проблема в том, что одновременно они являются неудобной, неприличной, неприятной ценностью – поскольку у большинства в них имеется недостаток.

Желать много денег вполне естественно, но вот признаваться в этом – как бы нехорошо. Говорить о том, что тебе их не хватает – нехорошо, поскольку могут прилететь претензии с двух сторон: одни могут обвинить тебя в никчемности, другие – в притворстве и зажратости («поезжай в глубинку – вот кому не хватает»). Говорить о том, что у тебя с ними «все в порядке» – тоже нехорошо, поскольку будет выглядеть хвастовством. «И так неудобно, и так неудобно».

Кроме того, добывание денег требуют стольких ресурсов (времени, сил, здоровья и прочего), что любить их после всего этого очень трудно. А поскольку их переизбытка все не намечается, легко начать их ненавидеть (не те, которые в кармане и на карте, а деньги вообще, как идею). И при этом, конечно, продолжать в них нуждаться. Вот и готова она – невротическая конструкция. Причем это не индивидуальный, а социальный невроз – возникающий из-за несовпадения финансовых желаний и финансовых возможностей.

Этот невроз вечен и неискореним, однако может протекать по-разному. Обыкновенно он, так сказать, «вялотекущ». Но есть и него и две обостренные формы – противоположные по знаку, но единые по происхождению.

Первая крайность в отношении денег – это их глорификация, то есть охотное принятие той сомнительной истины, что «все всё делают ради них». Сейчас эта позиция не слишком популярна, но еще недавно, в 90-е, она была нарасхват. С такой точки зрения, все, кто не стремится к обогащению – это «нищеброды» и «лохи», которые не умеют «сечь фишку» и «делать лавэ». «Если ты такой умный, почему ты такой бедный», «не наебешь – не проживешь», «хочешь жить – умей вертеться», «в школе меня учили не складывать и умножать, а отнимать и делить». Здесь любые иные мотивации признаются либо лоховством, либо лицемерием, а любая идейность воспринимается либо как юродство, либо как шулерство.

В этой крайности любые средства обогащения не только допускаются, не только приветствуются, но и эстетизируется, что выражается даже в лексике: наиболее выгодная схема называется «красивой схемой», бизнес-проблемы нужно не просто решить, а «четко разрулить», с правоохранителями отношения должны не просто ровными, а «в ажуре» и т.д. То есть избавление от невротической конструкции здесь идет через растворение в ней.

Обычно эту идеологию разделяют не сами обладатели капиталов, а те, у кого их нет (но кто их страстно вожделеет). Нередко это играет с ними злую шутку – они легко становятся жертвами всяких, пардон, объебальных контор.

Кстати, вычислить последние нетрудно – даже без веб-поиска. В нормальных компаниях вопрос денег на собеседовании едва попадает в первую тройку – разговор соискателя и работодателя идет о них самих: у соискателя выясняют, что он за человек, а он выясняет у компании, что за работа. А когда разговор начинается с того, что «мы ищем активных позитивных, надеемся, что вы именно такой, тут все от вас зависит, потолка зарплат нет, вот сидит Николай, он недавно новую машину купил, потому что был целеустремлен, и если вы такой, то приступайте, а то всю жизнь будете бумажки перекладывать», это стопроцентный маркер мошенников.

Люди, которые напирают лишь на финансовые болячки соискателей, показывают то, что о последних дурно думают. Нормальный человек ищет работу потому, что хочет работу, а не потому, что нуждается в деньгах. Последние является мотивацией, но не смыслом работы. И тот, кому нет дела до содержания работы, обычно не получает ни работы, ни денег. Если человеку не задают вопрос «почему вы хотите работать у нас», то значит – их это не интересует. Следовательно, они ничего ему не могут предложить, окромя потерянного времени.

Надеюсь, последние два абзаца некоторым из вас, читатели, принесут практическую пользу.

То есть – хотим мы или нет, готовы мы в этом признаться или не готовы – но мы не можем не оценивать другого без учета его благосостояния. Кто-то больше, кто-то меньше, но все мы оцениваем человека в том числе через вещи, хотя эти вещи, откровенно говоря, не имеют прямого отношения к его поступкам. Однако же невозможно в оценке растождествить добродетели и внешние блага.

Например, если сын слесаря решит пойти добровольцем на войну или волонтером в сиротский приют – мы скажем, что это похвально. Но если это сделает сын миллиардера, то наши оценки будут куда более восторженными. И наоборот. Если первый демонстративно зайдет церковь с сигаретой – это в глазах общества будет глупым и нелепым хулиганством, а вот если второй – будет скандал федерального масштаба.

Получается, что в отношении денег у нас имеется когнитивный диссонанс. С одной стороны, как бы общепринято, что в человеке духовное важнее материального, что «провожают по уму», что «не имей сто рублей», что «не хвались серебром, а хвались добром» и все такое. С другой стороны, см. выше.

Этот диссонанс – не единственный, но показательный, поскольку вызван к жизни двойственным, противоречивым отношениям к деньгам. И это отношение базовое. Его мы и разберем далее – и я постараюсь быть более лаконичным.

О деньгах (4)

Рассмотрим эти ситуации более подробно.

Обратите внимание, что эти две компании абсолютно совпадают и в мотивах своих действий («оторваться по полной»), и в их результатах. Так в чем же разница, почему наши оценки различаются? Разница только в, так сказать, «материальном обеспечении» двух гулянок. Гопнические дебоши нормального человека вряд ли обрадуют – но возмущения не вызовут, потому что нельзя возмущаться тому, на что смотришь свысока. А вот облить презрением вторую компанию невозможно, потому что трудно чувствовать себя выше тех, кто может себе позволить бить бутылки стоимостью в среднюю месячную зарплату. То есть действия вторых не просто гнусны – они оскорбительны.

Заметьте, что гопников мы даже можем пожалеть – если захотим. Ну потому что они, скорее всего, из неблагополучных семей и «нормальной жизни не видели». А вот над вторыми мы даже не можем возвыситься с помощью чувства жалости. Жалость всегда предполагает взгляд «сверху вниз», а потому почувствовать превосходство над опустившимся утырком куда проще, чем над отпрыском миллионера.

И вот вопрос – чем именно оскорбительна и возмутительна вторая ситуация? Да тем, что первая к нам никакого отношения не имеет – ну копошатся эти черви, нам-то что? Хотя первые объективно более опасны, чем вторые – хотя бы потому, что пострадать от них куда проще. Возмущение и негодование вызывается странным ощущением, что деяния второй группы направлены не против хозяина квартиры, не против музыкантов, не против соседей и не против девок. Они направлены против нас – не нас лично, а нас как нации.

То есть. Когда гопник бьет бутылки со своей отравой – он просто бьет бутылки. Когда сын богатых родителей бьет бутылки с элитным алкоголем – он будто бьет по обществу в целом. У нас возникает неприятное чувство, что в данном случае не просто нарушен закон, а попрана социальная справедливость. И тут даже вполне рыночно ориентированный человек без социалистических предрассудков может начать рассуждать в духе «мы всей страной детям на операции собираем, а эти мрази сотни тысяч буквально из горла пьют».

Насколько верен такой взгляд? В целом он неверен. Потому что обе компании отдыхали так как отдыхали просто исходя из возможностей – и у вторых они были принципиально большими. Будь у гопарей возможность затариться побогаче (плюс знание о том, что значит побогаче) – они бы ей воспользовались. «Папенькины сынки» спустили круглую сумму не ради того, чтобы оскорбить всех нуждающихся и обездоленных, а для только ради себя – как и гопники.

Можно, однако, сказать, что нас возмущает вторая ситуация гораздо более, чем первая, не тем, что у любителей дорогого шампанского больше денег, а тем, что у них есть некий властный ресурс, что их отмажут, что они чувствуют себя выше народа и закона – то есть тем, что они принадлежат не к другой экономической, а к другой политической страте. Но заметьте (ежели вы так подумали), что в «условиях задачи» ничего об этом не написано. Нигде не указано, что их родители обладают властью или связами – но только что у них есть деньги. Даже то, что они обещали соседям «проблемы», не дает оснований для политической интерпретации.

Итак, мы имеем идентичные мотивы и последствия поступков – но наше отношение к ним сильно разнится. Потому что у правонарушителей разное количество денег.

О деньгах (3)

Если провести масштабный опрос с целью выяснения иерархии ценностей, то деньги (и все с ними связанное) будет на вершине лишь у небольшого числа людей. Здоровье близких, саморазвитие, карьера и многие другие ценности обычно стоят выше чисто материальных. Могут быть и другие варианты – кого-то больше интересует слава, кого-то – общественное служение, кого-то – беззаботная жизнь. Ну и деньги тоже у некоторых будут на первом месте. Однако же они (как цель и ценность) обладают интересным свойством – они волнуют абсолютно всех (за редчайшим исключением).

Иначе говоря, редко для кого деньги являются главным в жизни, но для каждого они являются значимым – то есть являются не высшей, но наиболее распространенной, универсальной ценностью. Семья и дети важны не для всех – вряд ли подростки сильно озабочены этой темой. Карьера и саморазвитие не слишком беспокоят пожилых. Гедонисты вряд ли мотивированы общественным благом. Интроверты не слишком ищут популярности. Но деньги волнуют всех. Для пущей ясности проведем аналогию с болезнями. Насморк является не самой страшной болезнью, но самой распространенной. «Покрытие» у него большее, чем у других болячек, но «сила» принципиально меньшая. «Сила» денег (в среднем) также меньше, чем «сила» других ценностей, но «покрытие» у них больше.

Посмотрите среднестатистические дебаты на выборах в парламент (в тех странах, где выборы есть): главными вопросами являются экономические. В случае президентских выборов экономика может уступить место другим сферам – внешней политике и морали, но обыкновенно полемика идет вокруг субсидий, налогов, рабочих мест, пошлин и прочего. Исключением являются кризисные моменты в истории народов, когда на выборах определяется не экономическая, а политическая модель – но это бывает редко. Потому что экономические вопросы затрагивают всех и каждого.

Но я не хочу сказать, что нас интересуют деньги только в разрезе собственных материальных интересов. Дело куда сложнее. Людям не менее интересны чужие заработки – иначе бы рейтинги Форбса не набирали просмотры. Чтобы убедиться в том, что деньги для всех имеют значение, разберем две ситуации на стыке административного и уголовного делопроизводства. Фабулу я обрисую довольно скупо – подробности читатель может додумать сам.

Ситуация №1. Компания маргинальных подростков решает устроить жогово. Поскольку все они – конченные утырки с наличием судимостей и отсутствием зубов и мозгов, бюджет у них крайне ограничен. Закупают самое дешевое пойло. Собираются на убитой квартирке – в обмен проставляются алкашу-хозяину с требованием, чтобы он на вечер свалил. Зовут девку, про которую знают, что она дает чисто за бухло. Что в результате? Быстро надираются, потом решают обойтись с девкой по-интересному, а она артачится – за что ей выбивают зубы и приступают к насилию. Потом включают «Сектор газа», вопят, крушат мебель, бьют бутылки, гадят на столы. Приходят соседи, грозят полицией – в ответ главный гопник обещает им «опустить почки». Отрубаются под утро. В общем, проводят время весело, задорно, раённо.

Ситуация №2. Дети богатых родителей решают красиво отдохнуть. Берут два ящика нормального шампанского (40 тысяч за бутылку), ящик вискаря (100 тысяч за бутылку) ну и всякого разного в том же диапазоне. Снимают гигантскую квартиру. Вызывают нескольких дам (каждую – по цене вискаря). Что в результате? Стреляют по бутылкам, потом замысловато унижают девок и выбивают им зубы. Потом под живую музыку ломают дорогую мебель, рвут картины, кидают бутылки в зеркала и музыкантов. Приходят соседи, угрожают полицией – в ответ главный тусовщик угрожает им «серьезными проблемами». Отрубаются под утро. В общем, проводят время весело, задорно, гламурно.

Какие чувства вызывают эти ситуации? Думаю, что не ошибусь, если скажу, что первая вызывает чувство презрения и омерзения. Ну, действительно – тошнотный антураж, убогие персонажи. А какое чувство вызывает вторая ситуация? Ровно такие же – презрение и омерзение? Нет. Она вызывает иное переживание – негодование.

А почему эмоции разные?

О деньгах (2)

К слову, по таким фразам («хочу не думать о деньгах») можно легко вычислить тех «начинающих бизнесменов», у которых начинания не закончатся ничем путным. У каждого, я полагаю, есть пяток знакомых, которые «хотели бизнесочек, чтобы его развить, а дальше отдыхать – и чтоб денежки капали». Ясно дело, никакого дела они создать не смогли, потому что перепутали цели и средства. Бизнесом можно заниматься только ради него самого. Заниматься им, чтобы потом им «не заниматься» – это все равно, что купить дорогую машину ради того, чтобы фоткаться на ее фоне, но за руль не садиться.

Тут я уже немного проспойлерю то, о чем буду писать в конце – что главной мотивацией любой деятельности является удовольствие. Здесь же ограничусь тем, что предпринимательство получается у тех, кому нравится сами бизнес-процессы, а не те, кому хочется эти процессы поскорее завершить, чтобы «дальше само работало, а я под пальму лягу».

Вернемся к запросам. Тех, кому нужны реально гигантские суммы, на деле не слишком много. Точнее, большинство может вообразить, куда можно потратить, скажем, двадцать ярдов – «я бы занялся благотворительностью», «я бы купил футбольный клуб», но лишь единицы (дай им, опять же, такие деньги) стали бы это делать в реальности, потому что это нервно, хлопотно и вообще «надо вникать».

В этом парадокс наших целей и средств. Большинству (к которому я и сам, скорее всего, отношусь) нужно на все про все относительно немного (в мировых масштабах) – годового дохода хорошего футболиста хватило бы с избытком на долгие годы. Однако это же большинство вынуждено работать по много часов в день – без надежды удовлетворить хотя бы часть своих запросов, а потому неизбежно невротизировано деньгами. И из-за того, что их постоянно не хватает, крупные суммы воспринимаются как нечто самоценное, потому что дают свободу – и от обязательств, и (для) выбора. Причем, опять же, негативная свобода здесь важнее позитивной – точнее, кажется более важной в отсутствии их обеих.

И вот у нас выстраивается следующая цепочка:
- большинству не хватает денег;
- оно устало их зарабатывать и о них думать;
- оно видит главное условие счастья в свободе от этих действий и мыслей;
- в результате чего само понятие «денежных средств» превращается в «денежную цель»
- и, как следствие, эта понятная ему цель приписывается всем людям – особенно неприятным.

Последнее следствие нужно дополнительно пояснить – что мы обязательно сделаем после рассмотрения аксиологии денег.

О деньгах (1)

Поговорим о деньгах в трех аспектах: 1) что они суть такое; 2) зачем они нужны; 3) какие когнитивные искажения возникают в связи с ними. Начнем с последнего, чтобы два раза не вставать – и через оное взойдем к остальным вопросам.

Когда нам категорически не нравится тот или иной (обычно медийный) персонаж, то спрашивая себя, зачем он действует именно так, мы чаще всего даем простой ответ – «ради денег». Ну, действительно, что может быть проще, чем назначить смыслом чужой жизни финансовую мотивацию? Неприятный политик несет чушь – ради денег. «Мерзотный» блогер скандалит и провоцирует публику – ради хайпа, то есть ради денег. «Бездарный» актер лезет из всех щелей – ради денег. И так далее.

Такой ответ не то, чтобы никогда не верен – но никакой объяснительной силы он не имеет. Скорее он является отказом от размышления, чем ним самим. Причина когнитивных искажений, связанных с деньгами – в том, что, как ни банально, люди обычно судят по себе. А большинству людей более всего не хватает именно денег. «Мне деньги очень нужны, ну а кому они не нужны, вот все всё ради них и делают». Такое умозаключение ошибочно, поскольку не учитывает несколько моментов.

Начнем с того, что большинству людей нужны не деньги, а то, что на них можно приобресть и от чего благодаря ним можно избавиться. Оговорюсь, что деньги ради их количества некоторым людям все же нужны – но это специальные случаи спортивной борьбы: «У меня три миллиарда, а у него – пять, хочу догнать и перегнать». В «легком весе» это может выглядеть так: «Почему сын маминой подруги получает полтос, а я – сорок? Хочу получать больше.»

Но, вопреки вышесказанному, в обоих случаях речь идет не о деньгах. Речь о первенстве, то есть о статусе. Только вот опередить конкурента в достатке и тем самым получить высокий статус – это не денежная мотивация, а властная. Деньги в данном случае – лишь средство, а точнее средства.

И это логично – потому что деньги вообще и называются, и являются средствами, с помощью которых достигают целей. Цели можно условно разделить на две группы – позитивные и негативные (не в моральном смысле): первые деньгами приобретаются, от вторых деньгами избавляются. Например, с помощью денег можно избавиться от долгов, от нелюбимой работы или от супруга/супруги – в диапазоне от раздела имущества до физической ликвидации (ну а что, бывает ведь). Они даруют свободу в тех же двух значениях – (положительную) свободу для и (отрицательную) свободу от.

Но все же часто деньги воспринимаются не как средства, а именно как цель. Подчеркиваю, что именно что воспринимаются – хотя объективно целью они не являются. Причина такого восприятия в том, что большинство (дай всем неограниченную сумму) просто не сможет придумать, как их потратить – ведь чтобы удовлетворить большинство запросов, миллиарды не требуются. То есть главной мотивацией в данном случае является не приобретение, а избавление. Оно может быть выражено фразой «хочу сколько денег, чтобы вообще о них не думать». Желать их, чтобы не иметь мыслей о них – это как раз про избавление.