Фрейдомарксизм в Восточной Европе

О душевной красоте

Тем временем один из главных «мелкобуржуазных идиотов» современной политической философии – французский философ Жак Рансьер – дал трогательное интервью о том, что академические критики власти «не заметили», что вся гуманитарная академия более 50 лет обслуживала интересы транснациональных корпораций («неолиберализм»). И теперь, когда «неолиберализм» кончился (т.е. когда китайские рабочие стали слишком дорогими для эксплуатации международным капиталом), прогрессивные западные интеллектуалы вынуждены беспомощно наблюдать за сворачиванием демократических институтов у себя дома («возвращением производства»), ибо все свои деньги они получают от проклятых капиталистов. Соответственно, единственное, что сейчас остается делать прогрессивным интеллектуалам – это «по капле выдавливать из себя раба» (вслед за Чеховым), т.е. надеяться, что в недалеком будущем им удастся устроиться при дворе знатного магната, чтобы ни в коем случае не соприкасаться с трудящимися массами («народом, правящим в публичной сфере»).

Все это является хорошим поводом для реактуализации еще одного понятия Гегеля: «прекрасной души» (die schöne Seele) из «Феноменологии Духа». Что такое «прекрасная душа» по Гегелю? Это идиот. Опасный дурак, для которого слова важнее действий, а отрицание всего не-красивого – коллективной солидарности. Будучи завороженной тождеством между мышлением (речью) и благом (этикой), «прекрасная душа» неспособна ни на какое действие, кроме бессильной злобы ко всем, кто не желает производить прекрасные мысли. А так как ни у одного работяги нет ни средств, ни времени для производства прекрасных мыслей (этим занимаются профессиональные интеллектуалы на зарплате), то всякое прекраснодушие неизбежно оборачивается изощренной классовой ненавистью в виде желания во что бы то ни стало научить моральных уродов излагать свои мысли правильно.

Эта фиксация на правильной (bonum) речи, одержимость идеей дать слово всем, кто лишен счастья говорить красиво, стала основным содержанием всей политической философии второй половины ХХ века, включая философию Раньсера (который буквально выводит политику из риторической двусмысленности, т.е. поэтики). В чем ничего плохого нет: в авторитарных режимах народ действительно безмолвствует, а несогласных лишают языка. Но побочным эффектом подобного прекраснодушия в политике является то, что демократия из понятия политического становится понятием орфографическим. Т.е. свободно не то общество, где минимально классовое неравенство, а то, где трудящихся буквально заставляют говорить красиво – хотят они этого или нет.

У Рансьера, безусловно, прекрасная душа, поэтому он на голубом глазу заявляет, что никаких «темных масс», активно саботирующих собственное освобождение, не существует, и люди становятся реакционными исключительно по вине репрессивных властей («жадных миллиардеров»), превращающих сказочных эльфов в уродливых троллей. Вполне может быть, что если дать уродливому троллю (фашиствующему обывателю) слово, то вся его реакционность действительно окажется иллюзией, и из него тут же польется целый водопад прекрасных речей за свободу, равенство и справедливость. Но лично мне гораздо ближе позиция Жижека, согласно которому сама возможность мыслить красиво – например, быть добрым, заботиться об инклюзивности, стремиться ко всеобщему благу и т.д. – является не имманентным свойством личности, а классовой привилегией, т.е. тем, что еще Фуко называл «заботой о себе», подразумевая под этим гедонистические практики античных элит («стоицизм»). Соответственно, бороться с социальным неравенством, исходя из одних только гуманитарных, гуманистических соображений – это как призывать рабов питаться духовными пирожными. Нужно наоборот сопротивляться навязчивой «гуманитаризации» прогрессивного дискурса, ибо подлинная борьба за свободу может быть только экономической.

https://centerforpoliticsanalysis.ru/position/read/id/chemu-nas-uchit-chehov

Является ли Коммунистическая партия Китая коммунистической?

В последнее время Жижек переключился от левого европоцентризма к евро-пессимизму, и теперь говорит о необходимости стратегического альянса между Европой и Китаем – ради выживания самой левой идеи (суть которой сводится к двум тезисам: «свобода лучше несвободы» и «справедливое общество лучше несправедливого»). Поэтому уместно задаться вопросом, насколько Коммунистическая партия Китая является коммунистической?

Во-первых, что такое коммунизм? Коммунизм – это последовательный марксизм (социализм со ставкой на сильное государство). Но что такое марксизм? Это гегельянская критика французского Просвещения. Согласно Марксу, социальные противоречия, раздирающие прогрессивное, буржуазное общество (основанное на рыночной эксплуатации и частной собственности на средства производства), являются не временным препятствием на пути к светлому будущему, а имманентным свойством самой системы, т.е. эти противоречия фундаментальны (а значит нужно, как в старом диссидентском анекдоте, «менять всю систему»).

Коммунистическая партия Китая при Мао официально придерживалась марксистско-ленинской доктрины, согласно которой движущей силой истории («Мирового Духа» по Гегелю) является «фундаментальное противоречие» (оно же «диалектика») между классами господ и рабов, т.е. пресловутая «классовая борьба» (jieji douzheng, 阶级斗争). Но при Дэн Сяопине понятие «фундаментального противоречия» (zhuyao maodun, 主要 矛盾) было пересмотрено*, и «классовую борьбу» в 1981 году заменили на абстрактное противоречие между «растущими материальными и культурными потребностями людей» и «отсталым способом производства»**. В дальнейшем понятие «фундаментального противоречия» было еще раз «уточнено» в 2017 году при Си Цзинпине, который объявил, что движущей силой истории является несоответствие между «несбалансированным и неадекватным развитием» и «растущей потребностью людей в лучшей жизни»**.

Таким образом, Коммунистическую партию Китая нельзя назвать марксистской (т.е. «коммунистической») в строгом смысле этого слова, так как понятие «классовой борьбы» еще с 80-ых годов прошлого века не является предметом межпартийных дискуссий. Но она хотя бы остается гегельянской. А значит Жижек вполне может найти с ними общий язык.

*Pun Ngnai, Chris King-Chi Chan. The subsumption of class discourse in China // Boundary 2. 2008. Vol. 35. № 2. P. 75-91.
**Xinhua Insight: China embraces new "principal contradiction" when embarking on new journey. http://www.xinhuanet.com/english/2017-10/20/c_136694592.htm

О натурфилософских основаниях фрейдизма или что такое родство. Часть III (последняя).

В этом смысле «Эдипов комплекс» Фрейда, согласно которому ребенок обретает пол в результате установления непристойных отношений с матерью и двусмысленных отношений с отцом, очевидно является мифологической интерпретацией того факта, что в современной семье нуклеарного типа (капиталистической «ячейке общества») четвертый элемент «атома родства», а именно «брат матери», оказывается упущен. В силу чего функция угрожающего чужака из другого племени переносится на родного отца – единственного «мужчину в доме». А поскольку угрожающий чужак (он же «брат матери») в контексте родоплеменных отношений также является потенциальным «дарителем невест», то пресловутое «табу на инцест» парадоксальным образом ре-актуализируется спустя тысячи, если не миллионы лет – в виде попытки отобрать у отца право на обладание собственной матерью, логически занимающей место будущей невесты субъекта, т.е. сестры чужака.

Причем эта реактуализация угрозы инцеста, вызванная неразличимостью между фигурами отца (мужа матери) и чужака из другого племени (брата матери), осуществляется не на уровне множества взаимодействующих друг с другом племен («коллективного тела»), а на уровне межличностных отношений внутри одной семьи. А значит символическая черта, отделяющая «свое» от «чужого», проходит у современного субъекта по индивидуальной, «самосознающей» себя особи, тогда как раньше она пролегала вдоль границы между разными кланами («тотемами»). Другими словами, если наши предки жертвовали Другому представителей своего рода, то современный субъект вынужден преподносить ему отдельные части своего тела («частичные объекты» в терминах психоанализа), которые способны вызвать в Другом компульсивный аффект, т.е. сексуальное возбуждение. Например, сосок, пенис, анальное отверстие и т.д. (полный список «частичных объектов» можно составить по анатомическим тэгам порнографических сайтов).

Но если абстрагироваться от «частичных объектов» и взглянуть на все это дело чисто метафизически, то окажется, что именно реализация древних матримониальных ритуалов через одного, индивидуального субъекта, лишенного коллективного тела на уровне родоплеменных отношений, приводит к образованию того, что принято называть «бессознательным» (сферой сексуального в современном смысле). Ибо если индивидуальное «Я» вынуждено отчуждать от себя части собственного тела для стабилизации древних бессознательных структур, основанных на обмене аффектами с угрожающим Другим, то возникает вопрос: где пролегает граница между «Я» и внешним миром? Не являются ли «частичные объекты» частью чего-то другого, что является внешним по отношению к «Я»? Например, «Оно» (того, что осуществляет обмен аффектами) или «Сверх-Я» (того, что определяет, что именно должно подлежать обмену).

О натурфилософских основаниях фрейдизма или что такое родство. Часть II.

Но как конкретно осуществляется репродуктивный обмен между разными семьями у «политических животных»? В наиболее примитивном случае речь идет о взаимном обмене сестрами между мужчинами из конкурирующих племен. Почему именно сестрами? Потому что с биологической точки зрения ценность мужчин минимальна. Если популяция потеряет 50% мужчин, то оставшиеся 50% без проблем оплодотворят имеющихся самок. Но потеря 50% самок (средств биологического вос-производства) означает, что будет рождено на 50% меньше детей. Следовательно, репродуктивной ценностью обладают только женщины. А значит только женщины могут выступать в качестве «дара» (предмета обмена), т.е. того, что способно вызвать в Другом аффект (компульсивное поведение). Подарив другому племени своих сестер, мужчины племени «А» тем самым вынуждают племя «Б» отдать им их собственных женщин (компенсировать аффект посредством ритуала взаимного обмена). В противном случае сторона «А» будет считать себя ограбленной, что автоматически приведет к межплеменной войне (декомпенсации аффекта).

Из всего этого Клод Леви-Стросс делает вывод, что минимальным «атомом родства», своего рода базовой рекурсивной поведенческой структурой, обеспечивающей стабильность общества как самовоспроизводящейся системы в целом, является семья не из трех (отец, мать и ребенок), а четырех единиц – отца, матери, ребенка и брата матери.

Почему именно брата матери? Дело в том, что только брат матери, будучи дарителем жен и похитителем сестер одновременно (т.е. родным человеком и в то же время враждебным чужаком) может служить гарантией того, что следующее поколение так же будет искать себе половых партнеров среди представителей другого клана или племени – чего достаточно для воспроизводства табу на инцест. Тот факт, что помимо отца есть некий гипотетический «чужак», сексуально претендующий на всех женщин рода, распределяет аффекты между полами таким образом, что «девочек» (т.е. будущих жен чужих братьев) учат правильным образом себя этому хищнику преподнести (карикатурная женская фантазия о «нежном и ласковом звере»), а «мальчиков» (т.е. будущих мужей чужих сестер) – уметь в случае чего оказать ему сопротивление, т.е. быть как он по принципу зеркальной идентификации (любой «защитник» с легкостью превращается в «добытчика» и наоборот).

Соответственно, единственный биологический смысл пресловутой «маскулинности» заключается в том, чтобы держать молодых самцов в постоянном репродуктивном тонусе. Дабы они вместо того, чтобы заниматься непонятно чем (к чему люди склонны), добывали себе невест (наводили суету, как сейчас принято говорить) на максимальном удалении от родного племени. При этом важно, что фигура отца «маскулинностью» в этом лихом, молодецком смысле не обладает (он свое дело уже сделал). В подлинно традиционных обществах отцы не занимаются воспитанием сыновей, они с ними только играют. А «настоящих мужиков» из папиных муси-пусиков делают братья матери ребенка – т.е. крутые, опасные чуваки из другого племени.

О натурфилософских основаниях фрейдизма или что такое родство. Часть I.

Оппозицию «свой-чужой» принято считать частью «животной» природы человека. Что кажется интуитивно понятным: «свои» по умолчанию хорошие, а «чужие» являются источником опасности. Так было, есть и будет. Но дело в том, что строгое, непримиримое деление на «своих» и «чужих» («друзей» и «врагов» по Шмитту) принадлежит к сфере не биологии, а политики. Что лучше всего видно на примере гражданских войн, когда «брат поднимает руку на брата» в силу совершенно абстрактных (и потому абсолютно смертельных) политических противоречий. В биологии же даже самая кровавая «борьба за выживание» между разными семейными группами (от волчьих стай до муравейников) компенсируется необходимостью размножаться с представителями чужого рода. Ибо любые инцестоузные отношения между «своими» неизбежно приводят к генетическому вырождению.

Другими словами, фабула «Ромео и Джульетты» (две половозрелые особи из враждующих кланов пытаются размножиться за пределами своих семей) является трагической только для «политических животных», т.е. людей. А животные не-политические естественным образом испытывают влечение только к «чужакам». Например, если молодой волк захочет совокупиться с очаровательной самочкой, то ему придется покинуть родную стаю, где его буквально, без всяких представлений о морали, сексуально подавляют собственные родители (у волков размножается только доминантная пара, у муравьев Верховная Матка химически кастрирует своих дочерей).

В этом смысле политические институты людей являются чем-то вроде искусственной Верховной Матки (концепт «общей матери» Платона). Так как логика политического господства (произвольное деление на «своих» и «чужих» с последующими репрессиями против всех не-«своих») находится в прямом противоречии с логикой биологического родства (необходимостью искать себе пару среди «чужих» во избежание инцеста). Соответственно, в течение миллионов лет эволюции выжили только те сообщества сумасшедших разумных обезьян, которые выработали универсальный принцип регуляции сексуальных отношений, позволяющий им, с одной стороны, политически враждовать с кем угодно, с другой – находить себе сексуальных партнеров только среди «чужих» («тотем и табу»).

В научной литературе этот принцип был впервые сформулирован французским структурным антропологом Клодом Леви-Строссом под именем «атома родства». Как известно, основная идея структурализма заключается в том, что коннотация важнее денотации, т.е. отношения означающего к другим означающим (связи между элементами) имеют большее значение, чем отношение означающего к означаемому (индивидуальный смысл). Структурная антропология распространяет данный подход к изучению механизмов родства. Т.е. если для обычного антрополога семья (римская familia) является самостоятельной самовоспроизводящейся «ячейкой общества», то для структурного антрополога значением обладают не отдельные семьи, а отношения между разными семьями.

Что это значит? Это значит, что ни одна «нуклеарная семья», состоящая только из мужчины, женщины и их потомства, не является самовоспроизводящейся социальной структурой из-за универсального запрета на инцест. Для стабильного воспроизводства человеческой популяции необходим постоянный репродуктивный обмен между несколькими семьями, находящимися на достаточном генетическом расстоянии друг от друга. И именно для вычисления данного расстояния существует вся система родства – чтобы даже безграмотный дикарь мог держать в уме целый граф из близких родственников, с которыми ему запрещено размножаться. На первый взгляд это утверждение не кажется очевидным, но, если подумать, все понятия, обозначающие родственные отношения, автоматически теряют смысл в случае инцеста. Например, в результате брака между сестрой и братом, мужчина становится шурином самому себе. А если женщина вдруг решится на неестественную связь со своим сыном, то их сын одновременно будет внуком для матери и братом для отца.

О политической философии общественных насекомых или что такое патриотизм

Ранее я писал, что любая политическая общность (партия, полис, государство) начинается там, где кончается общность родоплеменная (семья, племя, клан). Так как в греко-римской традиции Государство – это такой институт, который существует ради универсального «общего блага» («республики») всех граждан полиса, независимо от их происхождения. Ибо если полис как политическая общность существует ради интересов избранного рода, то речь идет не о республике, а о мафии – частном предприятии конкретной семьи.

В этом смысле нечеловеческим образцом совершенного мафиозного государства являются ульи общественных насекомых, где все рабочие особи – это химически кастрированные дети Верховной Матки, т.е. буквально члены одной семьи. У людей же любой работяга может стать основателем собственного рода (а не только представители особой касты крылатых господ). Соответственно, подлинное государственное единство, скрепленное кровным, естественным родством, невозможно у людей по чисто биологическим причинам. Если все граждане государства являются близкими родственниками (братьями и сестрами в буквальном смысле), то с кем им тогда размножаться? Гражданская общность может быть только политической.

Но очевидно, что поддерживать искусственное, политическое единство людей, не связанных друг с другом узами прямого родства, объективно сложно. Политические альянсы между конкурирующими кланами на то и являются политическими, что они заключаются и распадаются. Поэтому любая демократия (она же республика), выходящая за пределы небольшого полиса, требует постоянного воспроизводства республиканского аффекта на уровне всеобщих, коллективных ритуалов, т.е. пресловутого патриотизма («единения вокруг флага»). Который вернее называть «матриотизмом», ибо точное определение патриота звучит так: это тот, кто верит, что все граждане одного государства являются братьями и сестрами через Общую Мать.

Почему? В III книге диалога Платона «Государство» Сократ делится со своим собеседником с древнейшей политической технологией, авторство которой он приписывает финикийцам. Как примирить враждующие кланы и заставить граждан одного полиса относиться друг к другу как к родным? Нужно, говорит Сократ, придумать убедительную сказку, прибегнуть ко лжи (ψεῦδος). Но лжи не вульгарной (чем занимаются рапсоды), а благородной (γενναῖον) – в интересах совершенной Республики.

Во-первых, нужно объяснить гражданам, что как все металлы происходят от одной Матери-Земли (богини Геи), так все жители полиса ведут начало от одной женщины, воплощением которой является территория родного государства (Семья + Земля + Государство = Родина). Это позволит добиться как братской солидарности между гражданами, так и детской покорности властям. Ибо если Государство – это Общая Мать (она же земля, принадлежащая полисному начальству), то граждане обязаны его защищать несмотря ни на что, т.е. выключив разум и руководствуясь одними чувствами.

Во-вторых, необходимо убедить граждан полиса в том, что как разные металлы от природы обладают различной ценностью, так и разные люди по происхождению выстраиваются в естественную иерархию в зависимости от унаследованных качеств своих душ. Например, очевидно, что «золотые» души (т.е. аристократы) от природы ценнее «серебряных», «железных» и «медных» (ремесленников и крестьян). А значит борьба со сложившимся социальным неравенством (диктатурой «золотых» людей) является не просто политическим актом, но борьбой с самим Космосом, преступлением против естественного порядка вещей.

Значит ли это, что «идеальное государство» Платона является карикатурной тоталитарной диктатурой, где доведенные до состояния искусственного идиотизма граждане поклоняются начальству как Общей Матери и воспринимают любые произвольные приказы в качестве универсальных космических законов? Безусловно. Но нужно также понимать, что Платон был не просто неоднозначным философом, он был философом диалектическим. Т.е. то Знание, которое он предлагает, не является умиротворяющим. Это нечто дьявольское (διάβολος). Запретный плод.

О том, про что был «Occupy Wall Street», или кратко об ужасах капитализма, жадности банкиров и коррумпированности элит

Как уже было сказано, подлинный смысл «трудовой теории стоимости» Маркса заключается в том, что деньги обладают ценностью только в том случае, если за них можно заставить кого-то страдать («трудиться»). Отсюда проблема инфляции: вы можете напечатать избыток денег ради вывода казны из сиюминутного кризиса, но будьте готовы к тому, что желающих удовлетворять ваши прихоти за прежнюю плату будет значительно меньше.

Из этого следует, что деньги сами по себе не обладают стоимостью. Стоимость возникает только в результате человеческого труда (классовой эксплуатации). А деньги служат как бы универсальным медиатором, позволяющим обменивать одни результаты труда на другие. Например, вы работаете на дядю, дядя дает вам деньги, вы на эти деньги заставляете работать кого-то другого и т.д.

Собственно, рыночная экономика в ее идеальном, «мелкобуржуазном» варианте представляет собой подобного рода взаимный обмен между независимыми ремесленниками, где каждый трудящийся выкладывает на рынок по способностям (булочник печет булочки), а получает по потребностям (булочник на заработанные деньги покупает результаты труда горшечника). Просто некоторые ремесленники (булочники в пятом поколении) более успешны, чем другие.

И все бы хорошо (даже с учетом булочников в пятом поколении). Но дело в том, что принцип эквивалентности между трудом и заработной платой (против которого выступал Маркс) превращается в самую настоящую машину по умножению человеческих страданий, как только производство денежной стоимости полностью абстрагируется от производства трудовой стоимости (собственно «капитализм»). Что я имею в виду?

Очевидно, что работать на урановых рудниках объективно труднее, чем составлять презентации на PowerPoint, сидя в комфортном офисе в центре столицы. Но с точки зрения денежной стоимости, нет никакой разницы между деньгами, полученными за счет эксплуатации рабов в трудовых лагерях, и деньгами, полученными в результате абстрактных финансовых спекуляций – это одни и те же деньги. А так как весь смысл капитализма заключается в том, что он позволяет почти в неограниченных количествах тратить не существующие средства за счет еще не существующих доходов (брать «кредиты» в банках и тратить их на «инвестиции»). То получается, что вся виртуальная стоимость, полученная банковскими спекулянтами буквально из воздуха (например, на рынке недвижимости), обязательно должна быть компенсирована за счет непосредственной эксплуатации трудящихся в «реальном секторе экономики» – в противном случае вся система получения «денег из воздуха» (за счет которой существуют банки) идет вразнос. Если вы за ценные бумаги можете купить только другие ценные бумаги, то это не экономика, а игра в «Монополию».

В этом смысле реальный вред от коррупции (злоупотребления властью) заключается не в том, что она приводит к порче каких-то там абстрактных «институтов» (хотя само слово «коррупция» означает именно порчу, разложение, распространение зла – это религиозное понятие). А в том, что если кто-то регулярно получает «деньги из воздуха» благодаря своей близости к власти, то кто-то другой должен за них страдать (стоимость денег, выпускаемых государством, обеспечивается его монополией на насилие). Тем более что в ситуации, когда прежние темпы роста мировой экономики уже невозможны, компенсировать избыточную стоимость, накопленную в нереальном секторе экономики, приходится не за счет увеличения «производительности труда», а за счет «оптимизации» (обнищания) самих трудящихся.

Диалоги с трудящимися о природе Трампа

— А какие тезисы у левых к тому, чтобы холить и лелеять "глубинный норот"? Насколько мне помниться, социал-демократы держались руками и ногами за прогрессивное городское население, с поправкой, что это "рабочие", а не за крестьян.
По-моему, новиопы всё больше косплеят своих отцов и заигрывают с горожанами из больших агломераций преференциями помощи, ради лояльности и невмешательства в государевы дела, но и, возможно, поддержки.

Cоциал-демократы были за союз рабочих и интеллигенции ("передового отряда" пролетариата) против реакционной буржуазии, да. Насчет "новиопов": если понимать под ними кондовую советскую номенклатуру, то нынешний правящий класс (а это именно класс) нужно называть как-то иначе. В их представлении государство – это частная корпорация ("фирма"), где роль CEO выполняет исполнительная власть ("начальство"). И все бы хорошо, но смыслом существования государства такого типа является не общее, публичное Благо (=республика), а эффективность, соответствие заранее установленным KPI в интересах анонимной группы акционеров ("хозяев"). Т.е. там все, включая сталинистов, являются спонтанными правыми либертарианцами (=реакционной буржуазией) – дают они себе в этом отчет или нет.

— Так я и не узнал от вас, где у левых предложения о воспроизводстве новых и поддержке работающих предприятий вдали от старых городских агломераций. Пока никто в западном мире, не беспокоится о своём рабочем, кроме реакционера и представителя капитала Трампа. Вот ведь ***й. И всё из-за того, что рисоеды теперь отказываются за мискариса стоять по 16 часов у станка. Так какие мысли о развитии "коммунизма" в отдельно взятой Европе у Жижека, кроме такой же либертарианской критики капитализма?

Я думал, вопрос был про отношение социал-демократов XIX века к рабочим, крестьянству и буржуазии. А он про последний пост. Обрадую вас: по Жижеку, Трамп – это настоящий левый, больший сталинист, чем Сталин (отсюда предложение современным левым «обнулиться»). Был социалистический реализм, теперь будет капиталистический.

Тем временем Жижек вернулся из летнего отпуска с творческим повторением старых тезисов. В данном случае утверждения о том, что главными критиками устаревшей «неолиберальной» модели капитализма являются сейчас сами капиталисты («коллективный Трамп»).

Почему «неолиберализм» устарел? Потому что он был возможен благодаря массовой эксплуатации дешевой рабочей силы в странах капиталистической периферии. Когда, например, фрукты выращиваются в Аргентине, плывут через океан в Китай, там упаковываются, а после снова отправляются на другой конец света, чтобы оказаться в американском супермаркете – стоимость труда и качество жизни азиатских рабочих в конце ХХ века были достаточно низкими, чтобы тащить на себе всю мировую экономику. Это позволяло целым странам жить фактически при коммунизме (модель «государства всеобщего благосостояния»), поскольку весь реальный труд (= экономическая эксплуатация) был вынесен в государства третьего мира. Включая Тайвань, Южную Корею и Японию – трудовые лагеря для производства электроники.

А так как в трудовых лагерях люди по определению не размножаются, то капиталистам, оставшимся сейчас без компетентной дешевой рабочей силы (так называемая «ловушка среднего дохода» + демографический спад), приходится возвращать вынесенное в Азию производство (= классовые противоречия) себе домой. Т.е. переучивать белых неолиберальных постмодернистов обратно в фабричных трудящихся периода развитого империализма («за Родину, за Гогенцоллернов!») – в чем заключается единственный смысл «консервативной революции».

Но согласятся ли «свободные люди» некогда привилегированных пузырей глобального капитализма на радикальное снижение качества жизни и деградацию демократических институтов ради сохранения благополучия своих господ? Разумеется. Мелкобуржуазный идиот на то и является идиотом, что он готов ради кэшбека в 2% или «комфортной городской среды» буквально есть человечину (бытовой «здравый смысл»). Какие-то вопросы здесь могут появиться только у левых. Но левые уже несколько десятилетий пребывают в мелкобуржуазной прострации, не в состоянии объяснить ни себе, ни трудящимся, зачем вообще нужна левая повестка. Чтобы что?

В таких условиях предложение Жижека «обнулиться» («back to the zero point»), направленное в адрес академических левых (плотно сидящих на зарплате у капиталистического начальства), является не только и не столько издевательством, сколько напоминанием о том, что всякая идеологическая «надстройка» глубоко вторична по отношению к экономическому «базису». Где «базис» («zero point») – это не «объективный исторический процесс», а власть. Классовое неравенство.

https://youtu.be/6Eb9Ud95LvQ?si=uFtkpaHGaSrpBnRW

О нищете мудрости

В последнее время Жижек, называющий теперь себя «умеренным левым консерватором», много критикует перверсию, потерю стыда, призывает соблюдать формальные приличия и превозносит в качестве нравственного идеала «истеричек» из клинических случаев Фрейда. Что странно, так как истерия не ассоциируется в «коллективном бессознательном» с нравственным благородством. Ее до сих пор воспринимают в контексте «бешенства матки», т.е. нездоровой ажитации. Тем не менее, со структурной точки зрения истерия практически неотличима от философии (подлинной любви к Истине) – если понимать философию как оппозицию мудрости, т.е. как метод интеллектуальной провокации (μαιευτική), учрежденный Сократом, воспетый Платоном и организованный в систему («идеологию») Аристотелем.

Что такое мудрость? Это универсальная символическая формула на любое жизненное затруднение, избавляющая человека от необходимости думать, т.е. адаптироваться к конкретной ситуации. Какой бы специфической не была проблема, у мудреца всегда найдется подходящее слово. С этой точки зрения мудрость есть ранняя форма символической «контрсуггестии» по Поршневу, функция которой заключалась в том, чтобы отгородить сознание субъекта от всего, что может стать объектом патологической одержимости («суггестии»). Например, бранных слов, тревожных знамений, мучительных воспоминаний или проклятий («означающих» в терминах Лакана).

Можно подумать, что в современном мире никто не верит в волшебную силу слов («всемогущество мыслей» по Фрейду). Тем не менее, регрессия в мудрость происходит постоянно. Что лучше всего видно на примере обилия в интернете «цитат с волками» (бытового стоицизма), где пафосная надпись на фоне тотемического животного (хищного «палеоантропа») или признанного авторитета (субъекта, который по определению не поддается «суггестии» в силу своего социального положения) очевидно призвана защитить впечатлительную обезьяну от аффектирующего влияния среды («в интернете кто-то неправ»), т.е. вернуть ей внутренний покой и подобрать универсальный ответ на все жизненные затруднения разом.

В чем ничего плохого нет – мудрость действительно лечит, т.е. выполняет чисто физиологическую функцию успокоительного, седативного средства. Но, как любой психоактивной субстанцией (φάρμακον), мудростью легко отравиться, впасть в зависимость от ее торговцев. Хорошо, если мудрецы занимаются своим бизнесом на конкурентном рынке как это было в античности. Но при монополизации (организации мудрецов в гильдию) относительно безвредная мудрость превращается в то, что уже Маркс называл «опиумом для народа», т.е. средством не обезболивания, а оболванивания.

Оболваненный мудростью не просто говорит универсальными формулами на все случаи жизни («вода камень точит», «что посеешь, то и пожнешь», «собаки лают, караван идет» и т.д.), а мыслит ими, превращается буквально в скот. В такой ситуации единственным противоядием от символической жвачки становится философия в том виде, в котором она была изобретена Сократом – «жалящим оводом» (μύωψ), несущим божественное неистовство (θεία μανία) оскотинившимся гражданам Афин. В диалоге «Пир» Сократ в состоянии алкогольного возбуждения (что важно) утверждает, что богом философии является не мудрая и рассудительная Афина или сияющий целитель душ Аполлон, а Эрос (Влечение). Которого никак нельзя назвать «умиротворяющим» богом, хотя бы потому, что его ближайшими родственниками являются Афродита (Страсть) и Арес (Война).

Философию в смысле сократической традиции можно использовать в качестве седативного средства – во что она выродилась в эпоху стоицизма (метафизический аналог алкогольной депрессии, радикального коупинга, «ухода в себя»). Но изначальная ее функция была прямо противоположной. Люди, будучи разумными существами, инстинктивно стремятся к мудрости, к социальной гармонии и душевному покою. Философия, будучи символической суггестией в чистом виде, является сознательной гарантией того, что этого покоя никогда не будет.

О конспирологии

На счет политической ориентации Лакана – он несомненно был консерватором в том смысле, что его теория во многом является критикой левого активизма образца второй половины ХХ века, т.е. периода исчезновения фигуры авторитарного господина («S1») из публичной политики («конца истории» по Фукуяме). Но консерватизм Лакана вряд ли можно назвать правым, т.е. оплакивающим утраченное мужское величие начальства. И дело здесь даже не в том, что, согласно Жижеку, обязательства, накладываемые жеманным, «постмодернистским» Отцом, являются более навязчивыми, чем старомодные патриархальные заповеди. Важно то, что «S1» представляет не просто абстрактное «господское означающее», а «непристойную изнанку» общественных отношений, о которой не знает никто, кроме «истерика».

Левый активизм принято ассоциировать с истерией. Но «левый» поворот 70-ых годов ХХ века наоборот сопровождался полным забвением истерического знания («S2»), которое было замещено всякого рода прециозными науками (академическим бредом). Нет ничего плохого в том, чтобы разоблачать уловки репрессивной власти и с ученым тоном ее поучать. Но это занятие для невротика. Истерик же прекрасно знает, что вести содержательные дискуссии с властью не имеет никакого смысла, так как Господин – это не благородный аристократ или роскошный злодей из дамских романов. А буквально «тупое животное» в терминах Деррида, т.е. он не обязан даже уметь разговаривать. Ибо единственное, что требуется от Господина – это обозначать власть. Для всего остального существуют рабы.

С этой точки зрения полной противоположностью «истерического дискурса» является не «дискурс господина» (которого нет, власть говорит только на языке секса, насилия и денег), а «дискурс университета», он же «идеология». Почему? Потому что весь смысл ученого, университетского знания заключается в том, чтобы убедить трудящихся, что миром правит не субъективная злая воля («S1»), воплощенная в конкретных прихотях конкретного начальства, а «объективный исторический процесс», случайное столкновение атомов в космической пустоте («S2» в статусе «объекта а»). Что хорошо, если вы изучаете атомы. Но прямым продуктом этой дрессировки объективным знанием является «расщепленный субъект» («$»), т.е. образцовый мелкобуржуазный идиот, не понимающий, что знания не добываются, а конструируются – в интересах господствующего класса.

Точно такую же функцию выполняет пятый, «неформатный» тип дискурса – «дискурс капитализма». Где означающее Господина («S1») также является «вытесненным», т.е. находящимся на месте «бессознательной» Истины. В период либерально-демократического «конца истории» в массовом сознании (т.е. у журналистов) создалось впечатление, что авторитарные формы правления навсегда ушли в прошлое и мы вступили эпоху абсолютного торжества «либерального» капитализма. Это действительно так в том смысле, что в ХХ веке произошла радикальная анонимизация власти.

При феодализме власть, как известно, держится на военной мощи, которая не может быть тайной, невидимой. Лицо любимого царя должно быть отчеканено на каждой монете. Но в индустриальную эпоху власть принадлежит не держателям ружей, а тем, кто их производит. А много ли вы знаете в лицо владельцев оружейных фабрик?

Более того, ничто не мешает современным капиталистам публично превозносить коммунистические идеи, бороться с нищетой, заниматься благотворительностью и даже финансировать модные левые медиа. Но все эти индивидуальные добродетели никак не влияют на реальность общественных отношений, в которой именно носители модных левых взглядов чаще всего являются конечными бенефициарами существующей системы эксплуатации – ибо они могут себе позволить роскошь критической мысли, тогда как у рабочих все мысли должны быть по специальности.

Эта двусмысленная ситуация, когда эксплуатация есть, растет по дням, а об официальном рабстве при этом никто не заикается (трудящиеся как бы дрессируют себя сами), и порождает на свет конспирологию, которая очевидно является свидетельством возвращения из вытесненного «означающего Господина», т.е. «непристойной изнанки» общественных отношений.

О безумии, неразумии и рациональности в контексте классового общества. Часть III (последняя).

Но значит ли это, что единственной формой свободного мышления в условиях дисциплинарного общества (т.е. общества, в котором люди вынуждены следовать произвольным приказам бюрократического начальства – в противном случае они будут признаны либо преступниками, либо сумасшедшими) является безумие?

Вовсе нет. Безумец обзаводится иммунитетом к внушению ценой абсолютного одиночества на уровне структуры самого языка (тот, кого нельзя судить, субъектом не является – это либо животное, либо бог, либо вещь). А свобода по Фуко принципиальным образом связана с возможностью публично говорить Истину и быть понятым другими (παρρησία, «парресия»). Нам кажется, что публично говорить правду (например, писать обличительные посты в социальных сетях) – это нечто само собой разумеющееся. Но Фуко настаивает на том, что речь идет о специфическом «социальном конструкте», который впервые возник в Древней Греции и с тех пор стал неотъемлемой частью западноевропейской культуры (лекции о «парресии» 1982-1983 гг.).

Истина, как известно, не является эксклюзивным изобретением греков. Это универсальная категория, о которой говорили и спорили во всем древнем мире. Но философия (публичное «говорение правды») как самостоятельная дисциплина ума получила развитие только в Греции. Почему? Потому что только у греческих «любомудров» Истина взяла на себя политическую функцию, т.е. приобрела классовое измерение.

Египетские жрецы и вавилонские маги были органичной частью правящего класса, поэтому вся их мудрость носила эзотерический характер, т.е. распространялась только среди избранных. Греческие же философы одновременно находились в оппозиции как к темным массам, так и к просветленным властям, из-за чего их отношение к Истине было принципиально «прометеанским», экзо-теричным, нацеленным на просветление темных масс (не имеет смысла мечтать об «идеальном государстве» Платона, если тебя все устраивает – на вершине социальной пирамиды любое государственное устройство представляется идеальным). При этом первого философа-«прометеанца» (Сократа) афиняне, как известно, убили. За пропаганду безбожия, нетрадиционных ценностей и развращение молодежи. Поэтому Фуко утверждает, что «парресия» как свободное говорение Истины не является безобидной болтовней: она подразумевает риск, т.е. готовность заплатить за публично произнесенную Истину собственной жизнью.

Из этого не следует, что всякий свободомыслящий человек (т.е. философ) непременно должен лезть на рожон и провоцировать дисциплинарную власть своими не-дисциплинарными выходками. Философ не обязан быть героем. Достаточно всего лишь знания о том, что политически нейтрального Знания не существует. А значит проблемы, поставленные студенческой «революцией» 1968-го года во Франции (вопрос о концептуальных отношениях между Знанием, Истиной и Властью), еще не сняты с повестки дня – включая критику слишком восторженного левого активизма со стороны Лакана.

О безумии, неразумии и рациональности в контексте классового общества. Часть II.

Упомянутая выше контекстуальность феномена «безумия», зависимость его от политической конъюнктуры, заставила многих гуманитарных мыслителей, наследующих Фуко, сконцентрировать все свое внимание на борьбе с клинической психиатрией. Которая безусловно заслуживает критики: «безумными» в мирное время часто признают просто непродуктивных людей, которых капиталистическая система банально не в состоянии эксплуатировать (брошенных стариков, проблемных подростков и инвалидов), а психиатрические клиники давно уже превратились в центры для легального избавления от неугодных родственников.

Но не нужно забывать, что по мысли Фуко общественные нормы (даже самые прогрессивные) устанавливаются не в результате гражданского активизма, т.е. договоренности между равными по статусу политическими субъектами (как это происходило в античном полисе), а в силу прямых отношений господства и подчинения, буквально классового BDSM (см. «Надзирать и наказывать»).

Да, безумцы удерживаются в психиатрических клиниках не по своей воле. Но то же самое касается вообще всех современных государственных институтов вроде тюрем, концентрационных лагерей, школ, детских садов и доступного жилья по ипотеке. Ибо сама структура «дисциплинарного» общества, описанная еще в «Левиафане» Гоббса, подразумевает, что право называть себя «разумным» принадлежит исключительно начальству, а все остальные буквально лишены Разума в том смысле, что они всего лишь исполняют волю верховной власти – «мозга» рукотворного «Левиафана». Соответственно, любой, кто попадает в руки современного бюрократического государства, автоматически перестает быть носителем суверенной воли (т.е. тем, с кем нужно разговаривать на равных) и превращается в ресурс (скот), которым «Левиафан» обязан распоряжаться так же, как всякий разумный, рациональный капиталист распоряжается своим движимым имуществом. Т.е. тратить, инвестировать, пускать в рост, эксплуатировать, воспитывать нужные качества и выкорчевывать ненужные (концепт «биополитики»).

Таким образом, «непристойной изнанкой» торжества рационализма в XVIII веке является беспрецедентная по историческим меркам концентрации власти в руках тех, кто берет на себя функцию «мозга системы». А также появление фигуры «безумца» как того, кто в рамки этой абсолютной диктатуры Разума (т.е. просто диктатуры) не вписывается.

Именно поэтому Фуко настаивает на том, что политически нейтрального Знания не существует. Да, Земля круглая и вращается вокруг Солнца. Но обладала бы эта информация хоть какой-то ценностью, если бы она не влияла на успеваемость в государственных школах? Очевидно, что нет. Для того, чтобы объективное знание (т.е. такое знание, которое не зависит от мнений индивидуальных субъектов) восторжествовало над частными предрассудками, необходимо наличие такой социальной системы, где люди обязаны беспрекословно подчиняться даже самым абсурдным и самоубийственным приказам. Почему? Потому что нельзя никакими логическими аргументами заставить независимого от вас человека жить согласно доводам вашего разума – какие бы благими они ни были. Нужна полицейская дубинка, репрессивная машина, чтобы чьи-то абстрактные доводы («знание») превратились в конкретную политическую практику (приказы). А приказы, как известно, не обсуждаются.

Более того, Гоббс специально оговаривается в «Левиафане», что только слепое подчинение властям является подлинным свидетельством человеческой разумности. Ибо разумный человек – это тот, кто подчиняется воле «Левиафана» как голосу собственного Разума («закон устанавливается не мудростью, но разумом и приказанием»). А если человек не разумен, т.е. если он «от природы» не понимает смысла спускающихся к нему приказов (Гоббс говорит об «идиотах, детях и сумасшедших»), то и государственное насилие к нему неприменимо (он будет признан «недееспособным»). В противном случае требование соблюдать законы пришлось бы предъявлять к животным.

О безумии, неразумии и рациональности в контексте классового общества. Часть I.

Мне кажется, я достаточно написал плохого про левую критическую теорию 60-ых годов ХХ века. Настало время написать про нее хорошее. В частности, про Мишеля Фуко.

На мой взгляд, самое главное в философии Фуко – это проводимое им различие между безумием (folie) и неразумием (déraison). Дело в том, что до эпохи модерна не существовало клинического понятия «безумия» в том смысле, что никто особо не различал между разными сортами «неразумия», т.е. асоциального поведения. В чем отличие между пьяницей, юродивым, проституткой и поэтом-бездельником с точки зрения средневекового обывателя? Да ни в чем. Медицинский концепт «безумия» возник только после массового распространения капиталистических отношений в XVIII-XIX вв., когда выяснилось, что одних неразумных людей можно эксплуатировать на фабриках в качестве дешевой рабочей силы (пьяниц, поэтов и проституток), а других (нетрудоспособных «безумцев») – нет. Следствием этого стало чисто индустриальное представление о «рациональном» сознании, которое всегда должно мыслить «продуктивно» («с пользой для общества», т.е. для кошелька эксплуататоров). А если оно это делать отказывается, то его «лечат» – с применением институционального насилия.

Понятно, что ни одна живая душа не подходит под это определение «разумности», ибо даже самый покорный раб рано или поздно начинает догадываться о том, что в культе рациональной продуктивности нет ничего рационального – речь идет о чистом «влечении к смерти» (=самопожертвовании) ради интересов господствующего класса. Отсюда пертурбации современной клинической мысли, автоматически записывающей все проявления «неразумия» (нежелания вписываться в существующие отношения власти-и-подчинения) в «безумие», органические дефекты головного мозга. Не успел замученный работяга написать у себя на странице «тяжко жить», как специально обученный ИИ уже предлагает ему сходить к специалисту и купить таблетки от «клинической депрессии». Хотя очевидно, что никакими таблетками (т.е. функциональными изменениями в мозгу отдельного индивида) «общественные отношения» изменить нельзя – они меняются только в результате процессов политических (нет такого вещества, которое выплатило бы за вас долги за ипотеку).

Другими словами, разница между «безумным» и «нормальным» поведением является не столько индивидуально-физиологической, сколько «коллективной», зависящей от конкретного политического контекста и конъюнктуры (той «монополии на насилие», которая на данный момент контролирует вашу территорию). Например, тяга к убийствам в мирной жизни очевидно будет считаться абсолютной патологией, проявлением предельной формы неразумия («как таких земля носит?», «не человек, а животное»). Но на войне она превращается в условие для героизма, форму патриотической заботы об обществе («наш Ахиллес 23 троянца убил!»).

Подобного рода этическая двусмысленность, типичная в эпоху социального конструктивизма («дисциплинарного» общества, где социальные нормы произвольным образом задаются бюрократическим начальством), неизбежно приводит к патологическим состояниям вроде ПТСР, когда человек одновременно пытается существовать в двух разных мирах с несовместимыми этическими координатами. И если в доиндустриальную эпоху общество решало проблему вернувшихся с войны путем мучительных ритуалов очищения (перехода) с целью «задобрить» духов убитых ими врагов. То в современном мире ни один сознательный гражданин не будет говорить о героях войны как об опасных убийцах. В противном случае общественно-опасным преступником («предателем» и «врагом родины») рискует оказаться он.

Рубрика «Тем временем» продолжается. Один из апостолов грядущего «технофеодализма» Демис Хассабис (нобелевский лауреат, владелец DeepMind и разработчик AlphaFold) объяснил в интервью для «Wired» каково «будущее труда» в «эпоху искусственного интеллекта», т.е. как именно технологические корпорации собираются оптимизировать трудящихся.

Перспективы самые радужные: Хассабис утверждает, что благодаря AGI-системам производительность труда в ближайшую пятилетку («five-ten years») вырастет десятикратно и человечество окажется в ситуации «радикального изобилия» («radical abundance»), т.е. решения всех ключевых социальных проблем («root-node problems of society»). Будет найдены новые лекарства от рака, средняя продолжительность жизни увеличится до ста, появятся новые, практически неограниченные источники энергии, а также способы ее передачи и т.д. А когда все это последовательно реализуется, настанет эра «максимального процветания» человечества («maximum flourishing»), т.е. люди забудут о материальных благах и наконец-то полетят к звездам («travel to the stars»).

На что интервьюер справедливо замечает, что человечество и сейчас переживает период небывалого по историческим меркам изобилия, только им наслаждается в лучшем случае верхний процент от верхнего процента социальной пирамиды. Гость с ним соглашается и добавляет, что человек как «биологический вид» в принципе не умеет рационально распоряжаться ресурсами – тем более их распределять, т.е. идти на жертвы ради чужого благополучия. Но «радикальное изобилие», о котором он говорит, будет чем-то совершенно иным, поскольку ресурсов будет так много («almost limitless»), что они начнут переливаться через край элитных поместий и частных бункеров.

Другими словами, проблему классового неравенства никто решать не будет. Предлагается просто раскармливать Начальство до такой степени, что оно буквально начнет лопаться от «радикального изобилия», не в состоянии употребить «практически бесконечное» количество ресурсов и энергии («полетят к звездам»). Все это можно было бы назвать издевательством, если бы не тот факт, что идея «общества изобилия» сейчас официально продвигается Демократической партией США в качестве очередного капиталистического аналога коммунизма, т.е. модной замены для уже устаревшей концепции «эффективного альтруизма».

В одноименной книге, где сформулированы идеи и цели «движения за изобилие» («Abundance», 2025), американские прогрессивные публицисты Эрза Кляйн и Дерек Томпсон утверждают, что все это время экономисты неправильно понимали экономику, концентрируя все свое внимание на ограничении промышленного роста и искусственных регуляциях. Из-за чего в мире производится недостаточное количество благ (от доступного жилья до еды и лекарств), что, по мнению авторов, является главной причиной всех социальных бед. А чтобы бедным тоже кое-что перепадало, надо просто «ориентироваться на предложение», т.е. производить все в избытке («supply-side economy») – и у всех все будет. Гениально!

Читать такие вещи на самом деле страшно. Но предположим, что рынки с неограниченным спросом существуют. В конце концов, можно производить не ради прибыли, а в силу классовой сознательности – как при коммунизме. Но кто именно будет производить избыточные блага для выравнивания имущественного неравенства? Точно не политические журналисты. А значит рабочим в рамках новой идеологии «изобилия» придется кратно увеличивать норму эксплуатации, чтобы благ хватало не только начальству, но и самим трудящимся (8 часов в день работаешь ради спроса, еще 8 – для «изобилия»). Соответственно, «радикальное изобилие» (т.е. требование производить не просто много, а неограниченно много) – это своего рода классовый аналог «точки сингулярности», когда норма эксплуатации (она же «производительность труда») становится практически бесконечной.

https://youtu.be/CRraHg4Ks_g?si=rCtI7GqwgnLxAurI

Тем временем еще один любимец Жижека – современный немецкий правоконсервативный философ-спиритуалист Петер Слотердайк (других любимцев у Жижека нет) – записал европоцентристскую агитку о том, что значит быть европейцем в XXI веке.

Кратко: Европа в начале ХХ века совершила чудовищную ошибку, две мировые войны были актом коллективного самоубийства, но теперь белые люди исправились и преисполнились «пост-имперской мудростью». При этом отказ от имперского энтузиазма вовсе не означает покорную кротость. Наоборот: молодые европейцы должны уже сейчас готовить себя к «десятиборью» и начать превозносить «силу», потому что их отцы прожили свою жизнь в праздности и постмодернистских предрассудках. Что же касается «коллективной вины» от колониализма и тоталитарных эксцессов ХХ века, Слотердайк считает, что европейцы успешно ее преодолели и готовы идти дальше, отбросив в сторону «примитивные левацкие интерпретации» 60-х годов прошлого века.

Все это вполне стандартно и входит в обязательную программу любого правого консерватора. А интересно у Слотердайка следующее: оказывается, исток современного индивидуализма лежит в мистическом учении Майстера Экхарта, светской версией которого является философия Гегеля. А поскольку индивидуализм – это плохо, то для того, чтобы его преодолеть, т.е. вернуться от гегельянской тирании субъективного Духа обратно к коллективному телу Церкви (христианскому демократизму), нужно отказаться от диктатуры «всех святых» (All Saints) и впустить в «небесную сферу» (Celestial Sphere) «все души» (All Souls) независимо от их «святости», т.е. уровня мистического посвящения.

В целом, я ничего не имею против консервативного Нью-Эйджа. Что такое Дугин мы уже знаем, благородной публике такое заходит на ура. Но стоит заметить, что консерваторы до сих пор сводят счеты с немецкой классической философией, породившей из себя святую троицу современной левой критической мысли: Ницше, Фрейда и Маркса. Вполне может быть, что вопреки всем трем названным персонажам (плюс Гегель) человечество действительно стоит на пороге духовного пробуждения и скоро мы всей планетой дружно инвольтируем к эгрегору. Но даже массовый выход просветленных из Матрицы не изменит того факта, что люди никогда не мыслили так свободно, как они мыслили в эпоху Маркса.

Ибо XIX век, закончившийся трагедиями двух мировых войн, был уникальным историческим периодом, когда Государства по инерции продолжали покровительствовать философам (остаточный пафос Просвещения), но при этом еще не научились затыкать им рот корпоративной дрессурой. Идиотские сказки про «академическую независимость» и «свободу слова» вполне уместны для XIX века. Но «независимый интеллектуал» с профессиональной корочкой и получающий зарплату от госкапиталистического начальства (ХХ век) – это оксюморон, персонаж комедии положений. В этом смысле «левый» поворот 60-х годов прошлого века был всего лишь попыткой академических бюрократов выторговать себе более комфортные условия в условиях абсолютно торжества капитализма. Чтобы пока трудящиеся работали за миску риса на текстильных фабриках «азиатских тигров», изображать из себя голос «свободного мира», т.е. больную совесть фабричных эксплуататоров.

Сейчас дешевая рабочая сила у капиталистов кончилась, ибо оказалось, что в трудовых лагерях люди не размножаются (даже в таких зажиточных, как Южная Корея). Осталась только дорогая. Следовательно, подорожавших трудящихся будут «оптимизировать» – в чем заключается единственный смысл «революции ИИ». В таких условиях от «левацких предрассудков 60-х» действительно стоит отказаться – в пользу кондового «материализма» XIX века. Ибо «атеизм», т.е. недоверие к святости, мучительное подозрение, что Бог умер (оставив нас в руках фабричных эксплуататоров), не является чем-то самоочевидным или естественным образом вытекающим из дискурса науки. Это, если угодно, сама по себе духовная практика. А нынешние жрецы атеизма (вроде научного коммуниста из «Груза 200» Балабанова) очевидно сами не верят в тот опиум, который они варят для народа.

https://youtu.be/1kxDf7tRO6o?si=z4Sr3RP655-eNgcW

А пока американские консервативные революционеры во главе со Стивом Бэнноном (правым ленинистом и любимцем Жижека) призывают раскулачить Биг Тех и сторонников диктатуры ИИ (коллективного Илона Маска), британские лаканисты решили ИИ психоанализировать.

Каких-то внятных тезисов или рассуждений у них пока нет, но это и не важно. Гендерная повестка очевидно больше не заводит благородную публику, так что настало время искать «бессознательное» у машин, т.е. вписывать означающие «означающее», «бессознательное» и «проблематично» в модный дискурс специалистов по искусственному интеллекту. Получится ли у них? Уверен, что да. Возможно даже, что у искусственных анализантов появятся свои искусственные аналитики (раз никаких теоретических границ у лаканистов нет, а анализировать можно все, что угодно). И вот когда выдрессированные нейросетевым отбором чат-боты научатся со 100% точностью имитировать «анальное запирательство», а другие боты – его примечать («у вас симптом»), тогда 200-летняя история мелкобуржуазного идиотизма наконец-то придет к своему диалектическому завершению.

https://youtu.be/KITgvvLXFIs?si=EpcMOti-_ICkdI6_

О гибели богов

Думаю, в киберанимизме самое интересное это то, что киберанимисты, будучи метафизиками с научно-техническим бэкграундом (т.е. немного юродивыми), просто проговаривают вслух те вещи, о которых их более деликатные коллеги говорить стеснялись. А именно банальную истину о том, что в основе всех «плоских», «горизонтальных» и «объектно-ориентированных» онтологий лежит панпсихизм, вера в одушевленность всего сущего.

Например, из «акторно-сетевой теории» Бруно Латура (автора концепции «Нового времени не было», согласно которой люди никогда не возвышались над прочими вещами) недвусмысленно следует, что все объекты обладают «душой» (anima) – в строгом, аристотелевском смысле этого слова. Так как в рамках католической схоластики (а Латур был истовым католиком), actor, т.е. двигатель – это и есть «душа». Индивидуальный сгусток (pneuma) «движущей силы» (energia), черпающий свою трансформирующую мощь непосредственно из божественного Перводвигателя – истока и конечной причины всего сущего.

При этом стандартный пантеизм натурфилософии Нового времени (которого по Латуру «не было») очевидно тоже «панпсихичен». Ибо раз Природа – это Бог, а Бог разумен, то и Природа разумна. Просто долгое время считалось, что «активным умом» обладает только человек. Так как только человек может выступать по отношению к пассивной, принимающей Природе ее мастером, архитектором собственного Счастья (собственно «антропоцентризм»).

Сейчас же, в силу множества экономических, политических и экологических причин, «венец творения» больше не так уверен в завтрашнем дне и сервильной покорности Природы. Если ранние утописты Нового времени планировали на века, стояли на плечах гигантов и смело зрели оттуда в будущее (а им из будущего улыбались в ответ счастливые коммунисты из Солнцеграда). То у современных эффективных менеджеров даже пятилетка кажется слишком долгим сроком, чтобы что-либо прогнозировать наверняка. Т.е. «хаос» действительно оказался непредсказуем, «порядок» из него больше не рождается.

В этом смысле все попытки найти общий язык с овощами, окунуться в метафизику слизи или взглянуть на мир глазами (ушами?) летучих мышей – это что-то вроде метафизического коупинга, утешение даже не философией, а шаманизмом. Когда мелкобуржуазному идиоту легче «return to monke» (к до-рациональным, до-логическим формам мышления), чем вынести бытовой ужас «капиталистического реализма».

Какую альтернативу всему этому предлагают коммунисты, т.е. Жижек? Тот же антропоцентризм, но только «пессимистический». Человечество в том виде, в котором оно существует сейчас, обречено. Природа безжалостна, динозавры превратились в нефть – мы тоже. Но люди хотя бы в состоянии это осознать – в отличие от летучих мышей, динозавров и даже божественного Перводвигателя. Другими словами, именно горькая вера в неодушевленность всего сущего, глубокая метафизическая раз-очарованость, «материализм» (тезис Ницше о том, что «Бог умер»), есть эксклюзивный духовный опыт, доступный только Homo sapiens (концепция «христианского атеизма»).

О негативной диалектике Поршнева планетарно

То, что Пенроуз, Хомски и Жижек оказались в одном теоретическом лагере, разумеется не случайно. Ибо на данный момент это единственные философы, которым есть что содержательно возразить сторонникам «вычислительной» теории сознания («объектно-ориентированным капиталистам»).

Последние, я думаю, все же создадут «искусственный интеллект», быстро в нем разочаруются (так как его нужно будет не просто обучать, а воспитывать – как ребенка), и приступят к созданию интеллектов «неестественных», т.е. не имеющих никакого отношения к традиционному, «человеческому» пониманию разума. Например, обладает ли интеллектом бактериальная слизь? Вполне. Пчелиный рой? Успешно. Нервная система желудка? Почему бы и нет? То, что категория разума традиционно ассоциируется с головным мозгом, не означает, что его лишены другие части тела – просто они, в отличие от мозга, не говорят.

Подобного рода панпсихическая парадигма неожиданно всплыла вновь в среде когнитивных философов и теоретиков ИИ, самым ярким из которых, на мой взгляд, является немецкий «киберанимист» Иоша Бах, буквально утверждающий об одушевленности всей Природы (разумно все – от бактериальной слизи до фондовых рынков). Т.е. одним из первых концептуальных последствий масштабного роста вычислительных мощностей стало возвращение человечества к шаманизму, к духовным практикам чуть ли не палеолита.

Хорошо это или плохо? С гегельянской точки зрения это неизбежно. Но в рамках негативной диалектики Поршнева, единственный смысл «высшей нервной деятельности» (разума в традиционном смысле) заключается не в том, чтобы демократическим образом учитывать пожелания отдельных органов, а в том, чтобы авторитарно затыкать им рот, навязывать всему органическому коллективу единственный взгляд на вещи (принцип «тормозной доминанты»). Соответственно, ради обретения действительной разумности в масштабе уже всей планеты, надо дать слово и прислушаться к голосам птиц, лесов, океанов, прочих когнитивных сущностей – чтобы в собравшемся «парламенте вещей» (акторно-сетевом «ассембляже») перехватить инициативу в свои руки и вновь доказать Природе, кто в ней является подлинным царем зверей (экологический аналог концепции «демократического централизма» Ленина).

Ссылки для интересующихся:
1. Joscha Bach. Cyber-Animism (полная лекция). https://youtu.be/YZl4zom3q2g?si=FzRDTvo4t5o_kkft
2. Slavoj Zizek. Nature is unnatural, but there is no democratic solution (отрывок). https://youtu.be/7QAljexaxI8?si=yJ5OSMSdI_wEeUaR

Тем временем Пенроуз выступил с очередной речью против гипотезы о «вычислительной» природе сознания (computational theory of mind). В ней он собрал свои лучшие аргументы, которые любопытны еще и тем, что они хорошо рифмуются как с лингвистической теорией Хомски, так и онтологическим лаканизмом Жижека.

Как все могли заметить, сегодня о «вычислительной» природе чего угодно не говорит только ленивый («everything is a computer»). Существуют даже вполне убедительные математические модели, описывающие все физические явления через понятие «алгоритма» (лидер здесь – другой британский математик-универсал Стивен Вольфрам). Ясно, что вызвано это впечатляющим ростом вычислительных мощностей, позволяющим уже сейчас воплощать на практике то, что недавно казалось возможным только в научной фантастике. Но применима ли метафора компьютера к сознанию?

Пенроуз утверждает, что нет, апеллируя для этого к теореме Гёделя о неполноте, которая, как уже было сказано, является арифметическим аналогом «парадокса лжеца». По Гёделю, любая непротиворечивая формальная система допускает существование истинного утверждения со смыслом «это утверждение нельзя доказать» (парадокс здесь в том, что если это утверждение можно доказать, то значит оно ложно, следовательно, оно действительно недоказуемо и при этом не является аксиомой). А значит есть такие истины, до которых нельзя дойти посредством работы алгоритма, последовательно выводящего одни непротиворечивые утверждения из других (в чем заключается смысл процедуры «доказательства»). Но эти истины вполне могут быть осознаны – как может быть осознан трюк, лежащий в основе «парадокса лжеца».

Следовательно, любой честный физикалист, сводящий все сущее к непротиворечивым законам материального мира (т.е. таким законам, которые можно воспроизвести на компьютере), неизбежно, в силу теоремы о неполноте, должен признать факт существования аналога «утверждения Гёделя» для физических законов, т.е. такого «истинного» явления, которое из этих законов не выводится. В противном случае ему придется утверждать нечто более радикальное, а именно противоречивость фундаментальных законов Природы.

Нетрудно догадаться, что таким явлением Пенроуз считает сознание, которое безусловно подчиняется законам физики, но при этом не выводится из них. Т.е. нет такого алгоритма (последовательности непротиворечивых утверждений), посредством которого можно доказать, что сознание вообще существует. В этом смысле сознание – это буквально хитрость Природы, логический парадокс, позволяющий ей остроумно обманывать саму себя.

Например, мы с легкостью говорим о понятии бесконечности. Но существует ли бесконечность «на самом деле», в реальности, данной нам в ощущениях? Очевидно, что нет. Это философская абстракция. Тем не менее, именно на этой абстракции держится вся математика – если считать основанием математики арифметику, т.е. науку о бесконечно разворачивающемся натуральном ряде.

И это то концептуальное место, где Пенроуз фактически вторит тезисам Хомски. Ибо по Хомски владение рядом натуральных чисел (что эквивалентно возможности говорить на естественных языках) есть главный признак, отличающий Homo sapiens от всех прочих живых существ (концепция «грамматической рекурсии»).

Например, обезьяна может отличать «много» от «мало», распознавать как нейросеть множества «один», «два», «три» или «четыре». Но для того, чтобы уметь считать по принципу «n+1», нужно быть человеком, т.е. говорить на языке с грамматической рекурсией. При этом грамматической рекурсией нельзя овладеть частично или приблизительно – она либо есть, либо нет. Другими словами, животное вполне можно заставить считать довольно долго, дольше, чем этого требует выживание в лесу. Но «очень большое число» – это все равно не натуральный ряд. Натуральный ряд есть условие самой возможности перечисления. А если животное все же поймет, каким образом можно производить потенциально бесконечное количество предложений, будучи в актуальности конечным, смертным существом, то значит перед нами уже не животное. Надо ему паспорт выдавать.

https://youtu.be/iTVN6tFknCg?si=4BQAenVVABoOaoT5