О нищете мудрости

В последнее время Жижек, называющий теперь себя «умеренным левым консерватором», много критикует перверсию, потерю стыда, призывает соблюдать формальные приличия и превозносит в качестве нравственного идеала «истеричек» из клинических случаев Фрейда. Что странно, так как истерия не ассоциируется в «коллективном бессознательном» с нравственным благородством. Ее до сих пор воспринимают в контексте «бешенства матки», т.е. нездоровой ажитации. Тем не менее, со структурной точки зрения истерия практически неотличима от философии (подлинной любви к Истине) – если понимать философию как оппозицию мудрости, т.е. как метод интеллектуальной провокации (μαιευτική), учрежденный Сократом, воспетый Платоном и организованный в систему («идеологию») Аристотелем.

Что такое мудрость? Это универсальная символическая формула на любое жизненное затруднение, избавляющая человека от необходимости думать, т.е. адаптироваться к конкретной ситуации. Какой бы специфической не была проблема, у мудреца всегда найдется подходящее слово. С этой точки зрения мудрость есть ранняя форма символической «контрсуггестии» по Поршневу, функция которой заключалась в том, чтобы отгородить сознание субъекта от всего, что может стать объектом патологической одержимости («суггестии»). Например, бранных слов, тревожных знамений, мучительных воспоминаний или проклятий («означающих» в терминах Лакана).

Можно подумать, что в современном мире никто не верит в волшебную силу слов («всемогущество мыслей» по Фрейду). Тем не менее, регрессия в мудрость происходит постоянно. Что лучше всего видно на примере обилия в интернете «цитат с волками» (бытового стоицизма), где пафосная надпись на фоне тотемического животного (хищного «палеоантропа») или признанного авторитета (субъекта, который по определению не поддается «суггестии» в силу своего социального положения) очевидно призвана защитить впечатлительную обезьяну от аффектирующего влияния среды («в интернете кто-то неправ»), т.е. вернуть ей внутренний покой и подобрать универсальный ответ на все жизненные затруднения разом.

В чем ничего плохого нет – мудрость действительно лечит, т.е. выполняет чисто физиологическую функцию успокоительного, седативного средства. Но, как любой психоактивной субстанцией (φάρμακον), мудростью легко отравиться, впасть в зависимость от ее торговцев. Хорошо, если мудрецы занимаются своим бизнесом на конкурентном рынке как это было в античности. Но при монополизации (организации мудрецов в гильдию) относительно безвредная мудрость превращается в то, что уже Маркс называл «опиумом для народа», т.е. средством не обезболивания, а оболванивания.

Оболваненный мудростью не просто говорит универсальными формулами на все случаи жизни («вода камень точит», «что посеешь, то и пожнешь», «собаки лают, караван идет» и т.д.), а мыслит ими, превращается буквально в скот. В такой ситуации единственным противоядием от символической жвачки становится философия в том виде, в котором она была изобретена Сократом – «жалящим оводом» (μύωψ), несущим божественное неистовство (θεία μανία) оскотинившимся гражданам Афин. В диалоге «Пир» Сократ в состоянии алкогольного возбуждения (что важно) утверждает, что богом философии является не мудрая и рассудительная Афина или сияющий целитель душ Аполлон, а Эрос (Влечение). Которого никак нельзя назвать «умиротворяющим» богом, хотя бы потому, что его ближайшими родственниками являются Афродита (Страсть) и Арес (Война).

Философию в смысле сократической традиции можно использовать в качестве седативного средства – во что она выродилась в эпоху стоицизма (метафизический аналог алкогольной депрессии, радикального коупинга, «ухода в себя»). Но изначальная ее функция была прямо противоположной. Люди, будучи разумными существами, инстинктивно стремятся к мудрости, к социальной гармонии и душевному покою. Философия, будучи символической суггестией в чистом виде, является сознательной гарантией того, что этого покоя никогда не будет.