Фрейдомарксизм в Восточной Европе

О мелкой буржуазии

Поскольку мы фактически вернулись к ситуации развитого модерна (Европы накануне Первой мировой), а «консервативная революция» на глазах оборачивается торжеством «капиталистического реализма» (массовой оптимизацией трудящихся). То было бы неплохо воскресить давно забытые понятия той эпохи, из которых самым продуктивным мне кажется понятие «мелкой буржуазии» – феноменологией внутреннего мира которой де факто является психоанализ.

Что такое «мелкая буржуазия»? Интуитивно ясно, что это обыватель, «нормис», «маленький человек», который живет своей жизнью и занимает свое скромное место в индустриальной машине Капитала, не обращая внимания ни на политические бури в парламенте, ни на идеологические шторма в академии. Иначе говоря, «мелкий буржуа» – это «фашист» в терминах Ханны Арендт. Ибо фашизм по Арендт есть диктатура не политических радикалов, а, наоборот, трогательных обывателей, симпатичных мещан, готовых за кэшбек в два процента, небольшую прибавку к зарплате или комфортную городскую среду буквально есть человечину (тезис о «банальности зла»).

При этом лучший текст, объясняющий противоречивую природу «мелкой буржуазии» (т.е. как из обычных людей, просто «занимающихся своим делом», получаются политические людоеды), принадлежит не левым социальным критикам, а Сэмюэлю Хантингтону – вдохновителю современных правых геополитиков и автору концепции «столкновения цивилизаций».

Еще в самом начале своей интеллектуальной карьеры, т.е. задолго до того, как начать составлять цивилизационные гороскопы, Хантингтон написал замечательную книгу о генезисе феномена профессионализма – «Солдат и государство» (1957). В ней он выводит фигуру современного специалиста из серии военно-образовательных реформ, последовавших за Великой французской революцией. А конкретно – после победы Бисмарка во Франко-прусской войне в XIX веке, которая, как известно, была одержана благодаря «прусскому учителю». Что же такого по Хантингтону натворил прусский учитель?

Дело в том, что после успешного свержения царизма во Франции, перед просвещенными властями Европы встал вопрос – как сделать так, чтобы армия больше не переходила на сторону восставших, а сохраняла лояльность любой власти? Ответ: сделать ее профессиональной, т.е. управляемой кастой образованных офицеров. Ведь «офицер» образца XIX века – это больше не случайный наемник с переменной лояльностью и не сын знатного аристократа с сословным «гонором», а представитель средних классов, может даже низов, который получил все, что у него есть, благодаря системе профессионального образования и безусловной преданности корпоративным властям.

Этот классовый аспект чрезвычайно важен, т.к. большую часть человеческой истории война была уделом знати. И только в XIX веке армия действительно становится массовой, а общество, в свою очередь, милитаризуется («демократизируется»), т.е. превращается в индустриальную «машину войны». Роль же «прусского учителя» заключалась в том, что подчиненные в новом статусе «свободных граждан» должны были демонстрировать преданность уже не конкретному феодалу, а «национальному государству» («фатерлянду»), т.е. абстрактному бюрократическому Начальству – чем занялся созданный в целях воспитания нового типа лояльности («национального духа») институт всеобщего светского образования.

С учетом этого, единственный смысл понятия «профессионализма» («меритократии») заключается в том, чтобы заставить трудящихся стрелять по своим тогда, когда этого потребует «профессиональный долг» – невзирая ни на индивидуальную совесть, ни на родоплеменные связи, ни на гражданскую солидарность.

А так как в рамках уже левой социальной критики современный субъект полностью является продуктом «идеологии», т.е. системы всеобщего образования. То получается, что мы уже несколько поколений подряд живем в мире даже не «разумных обезьян» (это было актуально для XVIII века), а индустриальных изделий, «невротиков навязчивости», которым и индивидуальную совесть, и родоплеменные связи, и гражданскую солидарность заменяет «анальная фиксация» (случайные требования бюрократического Начальства).

Диалоги с трудящимися о природе обсессивного невроза-2

Ну вот какие означающие с какими свойствами являются для психоанализа значимыми? <...> И далее: что такое означающее? Спойлер: то определение, которое дает Лакан, определением не является, это тавтология.

Трудящийся №3: *Кидает ссылку на гигантскую статью психоаналитика Александра Смулянского о концепции означающего у Лакана*. Ты это читал?

Сейчас прочел, да. Но определения означающего там нет :) Точнее есть, но оно звучит так: означающее – это то, что привнес в теорию означающего Лакан. Привет.

Трудящийся №3: Цитирую:

Поле означающих не совпадает с тем, что традиционно называют полем языка, в котором имеют место слова, возведенные в достоинство языковых единиц.

и

Так или иначе, те положения, в которых субъект склонен узнавать происходящее, уклоняясь при этом от их поименования с помощью напрашивающегося слова, тоже носят статус означающего – факт, который необходимо учитывать.

Вот например твое рассуждение о том, что если субъект что-то "действительно знает", он непременно может это пересказать, резюмировать, объяснить и т.п. Очевидно что это знание, "возведенное здесь в достоинство означающего", имеет под собой еще одно означающее – а именно то, которое субъект придерживает (для себя > для другого), уклоняясь оттого чтобы его поименовать (проговорить). Узнавание, о котором здесь идет речь – оно уже обладает всей полнотой знания, и статусом означающего. На мой взгляд этого определения достаточно. Нет ничего сверхъестественного в том, что аналитик, обладая своей собственной "двойственностью" означающего, способен узнавать, что именно в данный момент анализант придерживает, но не "в состоянии отчетливо артикулировать".

Это «уклонение» не имеет никакого отношения к категории означающего в том смысле, в котором оно используется в структурной лингвистике. Т.е. это не означающее вовсе. Речь идет о тех специфических куртуазных ритуалах, которыми обмазывается невротик навязчивости, чтобы произвести впечатление на благородную публику («мама, я покакал в горшок»). То есть да: «означающее» психоанализа (фрейдизма-лаканизма) и «означающее» лингвистики являются совершенно разными вещами. Соответственно, «психоанализ» – это не универсальная философия языка (как продает свою теорию Лакан), а феноменология мелкобуржуазного идиотизма, наука анального запирательства. И в рамках науки анального запирательства такое определение действительно «достаточно».

Трудящийся №3: Когда ты заявляешь о необходимости "более внятного" определения означающего, которое бы соответствовало некой "актуальной теоретической разметке" в дискурсивном поле фрейдо-лакановского психоанализа – ты требуешь репрезентации означающего, которое на практике совершенно излишне. И которое претерпевает отчуждение уже в самой теории. Психоанализ – это не то же самое что философствование (то самое анальное запирательство – лучше и не скажешь).

Я извиняюсь, но теоретические претензии у Лакана были ого-го. И это имеет значение, так как они мешают самим психоаналитикам, которые и рады были бы замкнуться в науке анального запирательства (вспоминая о периоде философского структурализма как страшном сне) – но нельзя. Нужно «отвечать за базар» самого Мэтра.

Трудящийся №3: Ну с точки зрения анального запирательства, да. Нужно отвечать за базар.

Вот граф желания, например – это что? Или тезис о том, что субъект есть бутылка Клейна?

Трудящийся №3: Почему ты думаешь, что это имеет значение и как это мешает психоаналитикам?

Потому что это часть теории, концептуальная основа, святой текст, относительно которого аналитик калибрует свое «желание». Что ставит перед психоаналитиками почти эзотерическую загадку – кто в таком случае анализировал самого Фрейда?

Трудящийся №3: Психоаналитику, который что-то там мучительно калибрует, чтобы ответить за базар ~ Фрейда ~ Лакана ~ лингвистической теории и т.п. претензий навязчивых невротиков, точно стоить взять перерыв.

http://freud-lacan.spb.ru/lakanaliya/16-2014-eshhyo/aleksandr-smulyanskij-lakanovskoe-oznachayushhee

О метафизике власти Жака Деррида. Часть II (последняя).

Но если в басне Лафонтена носитель суверенной власти (волк) однозначно предстает в качестве отрицательного персонажа, то в случае «Левиафана» Гоббса именно безответное насилие со стороны рукотворного чудища становится тем универсальным нравственным благом, к которому должен стремиться любой сознательный субъект. Причем, тот довод, которым Гоббс оправдывает суверенный произвол, на самом деле не так очевиден, как кажется.

Почему люди враждуют? Потому что люди, утверждает Гоббс, равны. Нет ни одного фундаментального признака, по которому можно было бы считать одних людей «от природы» лучше других. Соответственно, если кто-то возжелал одно, то на это в равной мере может претендовать другой – и он имеет на это полное право (ius). А значит между людьми невозможен естественный порядок – нужен порядок искусственный, т.е. диктатура рукотворного чудища-Левиафана.

Другими словами, ситуация «войны всех против всех» (случайного насилия между одноранговыми группами) есть прямое следствие равенства между людьми – и это равенство является для человека родовым свойством, т.е. оно дано «от природы». Следовательно, для установления общественного порядка (институционального неравенства, иерархии), нужно преодолеть естественное положение вещей и выписать отдельных людей либо в князья, либо в животные – что в рамках политической теозоологии Гоббса является одним и тем же (Левиафаном).

Парадокс здесь в том, что от установления искусственной диктатуры Левиафана насилия в обществе меньше не становится. Оно просто из случайного становится организованным, т.е. постоянным, частью повседневного быта. Гоббс неслучайно отождествляет вертикальные, властные отношения с «нервами» человеческого тела и объясняет их функцию – «доставлять боль». Т.е. если в ситуации «войны всех против всех» от людей-волков можно было хотя бы убежать, то наличие у Левиафана «нервных волокон» (полицейского аппарата) органически привязывает всех потенциальных жертв к универсальному источнику «боли» – животной твари в ранге политического божества.

В этом смысле движущей силой Левиафана, его «фюзисом», является не коллективный здравый смысл (разум, мудрость) составляющих его «клеточек», а совершенно иррациональная, животная завороженность фигурой зверя, всемогущего хищника. При этом ключевым свойством, лежащим в основе этой завороженности, Деррида называет отсутствие «общего языка», возможности договориться. Животное нельзя призвать к ответу, и в этом смысле оно безответственно, т.е. его невозможно судить. То же самое касается власти, поскольку суверен на то и является сувереном, что он стоит над законом (концепт «чрезвычайного положения» Шмитта), тогда как все остальные находятся под.

То, что принципиальная неподсудность власти означает также ее принципиальную безответственность – Истина, известная еще со времен Платона. Но Деррида подчеркивает, что речь идет не просто о без-рассудстве как следствии безнаказанности. Власть нельзя разоблачить в том смысле, в котором с лицедея срывают маску как в «Волшебнике страны Оз». Властный эффект достигается за счет того, что за безличной маской зверя вообще ничего нет, нет субъекта – т.е. того, кто в состоянии отвечать за свои слова. А значит ничто не мешает подлинному господину быть хоть «тупой тварью» без каких-либо последствий для своего всемогущества.

Но какое отношение все эти интеллектуальные игры с понятиями «зверя» и «суверена» имеют к объективной реальности, данной нам в ощущениях? Какая здесь политическая мораль (а Деррида настаивает, что рассказывает нам поучительную басню)? А мораль здесь в том, что Господин и Преступник черпают свою легитимность из одного и того же источника. Следовательно, если вы провозглашаете целые государства «преступными», т.е. недостойными высоких стандартов «международного права», то будьте готовы к новому нашествию варваров. Ибо с точки зрения страны-изгоя главным преступником («rouge state»), т.е. гарантом мировой несправедливости, является тот, на ком держится этот узаконенный произвол – он же «мировой порядок».

О метафизике власти Жака Деррида. Часть I.

Как известно, последние семинары Деррида («La bête et le souverain») были посвящены не философии языка, а проблеме власти и зверства. Что довольно необычно, так как Власть не является той сущностью, которую можно «деконструировать». Другими словами, какой бы вдохновляющей не была сказка про голого короля, она остается сказкой: недостаточно просто предъявить непристойную изнанку власти, чтобы избавиться от налагаемого ею обязательства в виде принудительного труда. Ибо социальная иерархия конституирована не в дискурсе (как думают трогательные академические активисты с характерной для экспертной среды «верой во всемогущество мыслей»), а на уровне «общественных отношений», т.е. насилия, секса и товарно-денежного обмена. Понятно, что философ уровня Деррида не мог пройти мимо этой банальной истины диалектического материализма. А значит перед нами не вульгарная критика Власти, а нечто другое – но и не оправдание классового людоедства.

После долгих рассуждений вокруг да около и отсылок к классикам политической философии (прежде всего к Аристотелю, Гоббсу и Шмитту), Деррида постулирует, что концептуальные фигуры Зверя и Господина исторически друг с другом связаны, а связывает их то, что они обе находятся по ту сторону законов человеческого общежития – что является фундаментальным условием всякой Власти. Господин находится над Законом и обладает эксклюзивным правом действие всякого закона прерывать («чрезвычайное положение» как условие «суверенности» по Шмитту). А Зверь (тварь, чудище, разбойник) занимает положение вне Закона, пожирая (как волк из детской сказки) всех, кто осмеливается переступить порог «цивилизованного» общества, т.е. установленных Господином правил.

В том и другом случае субъект, обладающий суверенной Властью над жизнями других людей, существует в оппозиции к легальным нормам. Соответственно, концептуальное различие между «легальностью», т.е. законом как принятой процедурой (lex), и «легитимностью», т.е. законом как средством установления справедливости (ius в изначальном смысле), является еще более радикальным: в основе всякой Легитимности, заставляющей людей подчиняться существующим порядкам, лежит преступление этих самых порядков (в случае законов Римской республики таким учреждающим преступлением было восстание против легальной, но не легитимной власти Тарквиния Гордого).

Конечно, говорит Деррида, Власть, Зверство и Преступление – это совершенно разные, «гетерогенные» явления. Но их общее положение вне закона, т.е. возможность князя и твари делать то, что символически запрещено всем остальным («величие» в терминах Поршнева), заставляет людей, с одной стороны, подчиняться жестоким, преступным властям, а с другой, восхищаться великими преступниками (вроде Христа). Которые, подобно «суверену» Шмитта, на время отменяют действие жестоких земных Законов, даруя людям надежду на лучшую жизнь, на высшую справедливость – даже если она наступает только после смерти

В этом смысле центральной политической категорией всей западноевропейской традиции метафизики (а другой нет) является не Государство и даже не Власть как таковая, а Справедливость (ius). Если понимать под «справедливостью» ту силу, что лежит в основании любого закона, но в то же время подрывает его. Ибо ни один «легальный», действующий Закон не может быть действительно справедливым («легитимным»), так как он является условием институционального неравенства (узаконенной несправедливости) между рабом и господином, между жертвой и пожирающим ее зверем. Что наиболее наглядно проиллюстрировано в басне Жана де Лафонтена про волка и ягненка, где преступный произвол хищника оправдывается тем, что таков «естественный» (а значит справедливый) закон природы.

«Elon Musk lives like a communist»

Если вы пропустили, месяц назад Жижек официально похоронил все левое движение (умерло в 1968 году without knowing it) на подкасте журнала «Prospect». Краткое резюме: Бог умер, автор умер, субъект умер, теперь мертвы леваки (прогрессивно-либеральная теория второй половины ХХ века оказалась «коммунизмом для богатых») – остались только объектно-ориентированные капиталисты. А объектно-ориентированным капиталистам не нужна философия (концептуальная критика господских истин), им нужны «эффективные специалисты», т.е. дрессированные обезьяны, которые сразу после средней школы садятся за станок, минуя стадию университета (рассадника неэффективных «левачков»). Возникает вопрос: что делать философам, на что жить?

Жижек, будучи хорошим философом, не дает ответа (если не считать ответом тезис о необходимости «левого Трампа»). Но исходя из того, что философия только в XIX веке вошла в список приличных академических дисциплин, а большую часть своей истории любомудры успешно занимались инфоцыганством (т.е. мистикой и оккультизмом), можно с надеждой предположить, что свободные мыслители вернутся к формату если не монастыря (для существования которого нужны как минимум эксплуатируемые крестьяне), то хотя бы вольных салонов для бродячих дервишей. Разумеется, виртуальных, т.к. на что-либо материальное у философов банально не хватит денег.

https://youtu.be/Wce4V6adAOE?si=d1_PytiPku98Ajh1

Поскольку фрейдомарксизм – это не только про Фрейда, но и про Маркса, считаю нужным объяснить, почему классовая теория до сих пор актуальна (сейчас даже больше, чем когда-либо), и при чем тут экстравагантные фантазии Поршнева о доисторической революции трудящихся.

Марксизм в политическом смысле есть левый анти-анархизм, т.е. теория освобождения, «диалектически» выступающая за институт централизованного государства («экспроприация частной собственности» в пользу «диктатуры пролетариата»). С философской же точки зрения марксизм есть историософская парадигма, которая рассматривает всю человеческую историю через призму классовых отношений, сложившихся в Европе начала XIX века, т.е. капитализма (концепция «классовой борьбы»). Иначе говоря, совершенно не важно, каким уникальным, неповторимым духом («надстройкой») обладала та или иная культура в конкретную эпоху. Для марксиста-материалиста имеет значение только то, какой у нее экономический «базис», т.е. сформировались ли в ней общественные отношения по образцу Европы начала XIX века или же они находятся в зачаточном (родоплеменном, рабовладельческом, феодальном) состоянии.

Подобную перспективу можно назвать откровенно европоцентристской – и это действительно так. Попытки марксистов натянуть сову докапиталистических обществ на глобус промышленной эксплуатации XIX века давно уже являются предметом насмешек со стороны профессиональных историков. Но дело в том, что капитализм – это не просто очередной этап на пути к светлому будущему или один из возможных вариантов организации общества (который легко преодолеть в пользу чего-то другого). Капитализм – это универсалия в полном, гегельянском смысле, т.е. он является для человечества судьбой.

Что такое «судьба»? Понятие «судьбы» предполагает телеологию, т.е. убеждение, согласно которому все, что происходит в настоящем, так или иначе ведет к пред-определенной точке в будущем, «конечной причине» по Аристотелю. Такой точкой для политического марксизма является пресловутый «коммунизм», т.е. сбыча всех мечт и совершенная формация, при достижении которой история автоматически заканчивается. Но с позиции философского марксизма (т.е. Жижека), этой «точкой сингулярности» является само капиталистическое общество, которое задним числом переписывает всю человеческую историю, будучи «телеологическим» финалом по отношению ко всем прошлым общественно-экономическим формациям.

Из этого следует, что наше представление о человеке как «разумной обезьяне» уже устарело на момент артикуляции этой истины Дарвином в XIX веке. Современный человек – это даже не разумная обезьяна (т.е. «благородный варвар» в тисках порочной цивилизации), а индустриальный мутант, техническое изделие, выструганное на фабрике такими же мутантами и живущее не столько в материальной реальности, сколько в галлюцинаторных фантазмах «общества потребления».

Активисты борьбы за права животных любят пугать сердобольных обывателей зрелищем промышленного забоя скота на индустриальных фермах. Что безусловно ужасно и производит впечатление. Но то же самое в гораздо больших и чудовищных масштабах происходит с людьми – единственным видом млекопитающих, который «одомашнил» себя сам, т.е. довел себя до скотского состояния. И та легкость, с которой не только хордовые животные, но и другие биологические тела (растения, бактерии и даже вирусы) встраиваются в индустриальную машину капитала, подсказывает, что в самой Природе тоже нет ничего «естественного», т.е. противоположного техническому вос-производству – просто до эпохи капитализма у нас не было возможности это обнаружить (и лишь метафора пчелиного улья служила путеводной звездой для некоторых эзотериков).

А раз так, то ничто не мешает рассматривать даже самые, казалось бы, естественные, «животные» аспекты человеческой жизни (от сексуальности до органических нарушений функции мозга) через призму общественных отношений, сложившихся в Европе начала XIX века. Например, с точки зрения негативной диалектики Поршнева, т.е. гипотезы о предвечной классовой борьбе между господствующими чудищами-«палеоантропами» и их мыслящим скотом (Homo sapiens).

Диалоги с трудящимися о природе обсессивного невроза

Трудящийся №1: А управлять и анализировать клиентов (и вообще психотерапевтировать), а также терапевтироваться и самосовершенствоваться (повышать квалификации, личностно расти и т.п.) – это всё тоже невроз навязчивости?

Нет, если это приносит человеку реальный доход и удовольствие. Невротик – это учитель без учеников, психотерапевт без клиентов, философ без школы, который навязывает свои бесценные Знания (т.е. никому не нужный анальный бред) случайным людям. Именно эта профессиональная невостребованность делает его состояние патологическим. Он конечно может лечь на кушетку аналитика и начать рассказывать там идиотские истории про маму и папу, но это не изменит его символический статус «объекта а» по отношению к «дискурсу университета», т.е. буквально отброса безличной машины по воспроизводству знаний, умений и навыков (профессиональных компетенций). Это трудный вопрос – что есть «лечение» (а значит и «болезнь») в контексте фрейдизма-лаканизма. Но невроз навязчивости в рамках психоанализа точно «вылечить» нельзя. Так как нельзя никакими психоаналитическими практиками вписать субъекта в рынок, продвинуть его по карьерной лестнице или найти для него богатого мецената.

Трудящийся №2: Всё проще имхо: психоанализ – это регистрация симптома и нахождение способов обхождения с ним, что лакановцы называют синтомом. Проще говоря, эдипальное решение периода 3-5 лет и его фиксация переносом в дебюте пубертата. Обнаруживается это и потом невротизация спадает, так как все эти фантазмы невозможны. Действительно, аналитик не может вписать субъекта в рынок, он нужен лишь для того, чтобы субъект смирился с тем, что вписаться придётся.

Хорошее определение. Но с чисто научной точки зрения нельзя не заметить, что у психоаналитиков (даже теоретических) очень многое упирается в произвол. «Психоанализ – это регистрация симптома». Ок. Но по какому принципу одни проявления «психической жизни» получают возвышенный статус «симптома», а другие – нет? Иначе говоря, как происходит «регистрация»? Является ли анализабельным (т.е. содержащим «симптом») взаимный обмен репликами в социальной сети? А речь политика? Бытовое общение с домашними? Разговор с клиентом о типе предоставляемых услуг? Когда Фрейд в «Психопатологии обыденной жизни» утверждает, что «бессознательное» под видом (не)случайных оговорок при желании можно обнаружить где угодно, то он на самом деле лукавит, сбивает с толку. Поэтому нет ничего удивительного в том, что современным психоаналитикам в деле «регистрации симптомов» приходится ориентироваться исключительно в собственном желании.

Трудящийся №2: Никакие проявления «психической жизни» не ставятся в приоритет. Психоаналитика интересует только означающие. 5-6 означающих в речи анализанта и многое становится ясно <…>. Значение имеет лишь речь анализанта в анализе. Т.е. его самоцитирование реплик в соц. сети, его повторение речи политика в анализе, отсылки к разговору к домашним в анализе же. Ты очень прав, что от аналитика зависит очень многое, а именно объёмы его молчания. Поэтому речь анализанта для аналитиков чаще всего «руда», поскольку никогда не знаешь, что можно оттуда выловить, собрать в контейнер, а потом, спустя время, вернуть анализанту. Священник, проститутка, золотарь – это удачная триангуляция. Мне больше нравится золотарь, который выливает потом обратно цистерну на анализанта. Но это точно не стихийная практика без гарантий. Анализ, конечно же, конечен.

Ну вот какие означающие с какими свойствами являются для психоанализа значимыми, т.е. по какому принципу аналитик говорит себе «да, именно это означающее (а не другое) указывает на наличие симптома». И далее: что такое означающее? Спойлер: то определение, которое дает Лакан, определением не является, это тавтология.

Трудящийся №2: Не знаю, честно. Предположу, что это нечто повторяющееся в речи анализанта. Мне не хватает интеллекта и упорства для того, чтобы осилить теорию.

Ничего страшного. У меня не сложилось впечатления, что ее осилили сами лаканисты.

Иначе проблему непристойного «наслаждения» (оно же «суггестия» в терминах Поршнева) решает невротик навязчивости – через почти кантианскую трансформацию случайных прихотей Господина в универсальный нравственный закон, всеобщее императивное требование («если я унижаюсь, то должны унижаться все»). Что лучше всего видно на примере феномена орфографии, т.е. требования говорить на едином, стандартизированном языке.

Согласно Поршневу, основная функция речи заключается в том, чтобы люди могли НЕ понимать друг друга, т.е. говорить на разных языках, непроизвольным образом искажая грамматику, фонетику и семантику (замещение означающих как базовый механизм «психологической защиты»). Орфография (дрессировка грамотностью) лишает человека этого базового механизма защиты от внушения. Но так как в дисциплинарном обществе безошибочно понимать приказы Начальства обязаны все, то любой, кто позволит себе роскошь говорить не так, как этого требуют бюрократические стандарты, тут же будет поставлен на место возмущенными невротиками навязчивости, для которых желание господина (Другого с большой буквы) становится, как уже было сказано, внутренним «нравственным законом», предметом религиозной одержимости.

Тем не менее, за эту свою рабскую услужливость невротик расплачивается тем, что Фрейд называет «анальной фиксацией», т.е. радикальными формами психического запирательства. Почему анальной? Потому что даже у самого покорного и законопослушного невротика есть толика классового самоуважения в виде постыдных мастурбационных фантазий, которыми он в тайне обмазывается тогда, когда его не видит суровый и бдительный Господин (школьная учительница). При этом на содержательном уровне эти фантазии могут быть совершенно невинными, т.е. ничего скандального в них нет. Но невротик не был бы невротиком, если бы он не получал особое, нарциссическое наслаждение от самого факта «держания в себе», воображая себя совершенным образцом анального благочестия («мама, я покакал в горшок – так, как ты мне приказала»).

По этой причине образованность (что в контексте дисциплинарного общества означает просто выдрессированность, а вовсе не форму господской «заботы о себе») часто не столько способствует, сколько мешает бытовому общению. Так как всякое взаимодействие с действительно грамотным человеком (патологическим невротиком навязчивости) рано или поздно сводится к тому, что он сообщает вам, что он умеет какать в горшок. И вам тоже надо какать в горшок. И вообще, весь мир был бы значительно лучше, если бы все какали в горшок (феномен «душнилы»). В чем ничего плохого нет – в цивилизованном обществе действительно не стоит срать, где попало. Но, согласитесь, вряд ли подобного рода «общение» можно назвать чем-то содержательным.

Зачем постструктурализму Поршнев?

Дело в том, что из теории четырех дискурсов Лакана непосредственно следует, что человеческое «бессознательное» имеет не столько «сексуальную», сколько «классовую» природу – поскольку все значимые с психоаналитической точки зрения дискурсы (истерички, университета и аналитика) так или иначе являются инвариантом «дискурса господина», составлены из четырех необходимых для символической аффектации структурных элементов (S1, S2, $, a).

Это не значит, что теорию Фрейда необходимо «десексуализировать». Тезис «бессознательное сексуально» остается в силе. Просто нужно учесть, что «бессознательное» не ограничивается только внутренними, интимными переживаниями индивидуального субъекта, а является чем-то принципиально «экстимным», т.е. вывернутым наизнанку (отсюда любовь Лакана к топологическим метафорам). Другими словами, все на свете про секс (индивидуальные фантазии и пред-рассудки), кроме самого секса, секс – это про власть («общественные отношения»).

С этой точки зрения чрезвычайно удобной для «марксистской» интерпретации Лакана является теория Поршнева, чье понятие «суггестии» (патологического внушения) позволяет раз и навсегда открепить психоаналитическое понятие «наслаждения» (которое всегда непристойно) от чисто биологической категории «удовольствия». «Удовольствие» в теории Фрейда невинно потому, что оно не имеет никакого отношения к социальной реальности, т.е. классовой эксплуатации. А «наслаждаться» можно только властью, причем (что важно) в позиции раба, а не господина (чья функция сводится исключительно к механической раздаче приказов, т.е. субъектом он не является).

Соответственно, «Реальное» Лакана есть не что иное, как реальность классовых отношений, которая замещается «Символическим» и преобразуется через работу «Воображаемого» в понятные субъекту образы и нарративы (а благодаря нейросетям мы знаем, что образы легко трансформируются в нарративы и наоборот).

Например, очевидно, что психотик в состоянии острого бреда величия не просто бредит, а пытается защититься от опасного «наслаждения»/суггестии, заняв структурную позицию того (всемогущего Другого), от кого он скрывался в предыдущую, параноидную фазу («Другой хочет меня убить»). А что есть паранойя, если не декомпенсация «здоровых» механизмов контрсуггестии («психологической защиты» в терминах клинической психологии), когда субъект начинает не просто замечать (этим занимаются все конспирологи), а чувствовать угрожающую суггестию (злую волю Другого) во всем? А она действительно везде, преследует параноика по пятам, ибо нет такого субъекта (sub-jeсt буквально означает «под-чиненный», «лежащий под»), который бы избежал «классовых отношений». Следовательно, галлюцинаторное величие – это не просто случайный «баг» вроде помех на экране сломанного телевизора, а последний, аварийный бастион «психологической защиты», после которого наступает абсолютная невменяемость.

Важно, что описанная выше «односторонняя» структура распределения аффектов характерна не только для шизофреников и людей, действительно обладающих властью, но также для всякой публичной речи и сообщений в медиа. Почему? Потому что публичность – это такой формат высказывания, при котором величественный говорящий обращается к «рыночной площади» (безличной толпе) в одностороннем порядке.

Вы можете возразить одному человеку, вполне реально переубедить группу людей. Но невозможно переспорить того, кто находится по ту сторону экрана или репродуктора – сам институт медиа (публичной речи) так устроен, что он транслирует аффекты только в одну сторону. С этой точки зрения знаменитая формула Маршалла Маклюэна «медиа само является сообщением» («medium is the message») означает, что у любого медиа, независимо от содержания, есть только один перформативный смысл: подчиняйся, падай ниц, испытывай сильные эмоции в диапазоне от трогательного умиления («котики») до праведного гнева («котиков обижают»).

По этой причине любая, даже самая наивная, критика медиа никогда не промахивается, так как медиа действительно существуют только для того, чтобы соблазнять и оболванивать массы, это их структурное предназначение. Проблема с бытовой критикой медиа только в том, что она не в состоянии артикулировать свое знание в теорию, ограничиваясь только аскетическими нравоучениями (призывами к «цифровому детоксу») или нытьем по поводу нехватки Истины («нет в мире больше правды», «люди перестали мыслить самостоятельно», «всюду обман»).

Тогда как минимально требовательная теория медиа бы утверждала, что проблема не в том, что Истин мало, а наоборот в том, что их стало слишком много. Мы отравлены публичными Истинами, доносящимися до нас из каждого утюга. А политическая функция Истины заключается в том, чтобы убеждать, навязывать определенную «точку зрения». И если в период Холодной войны существовало, условно, только два репродуктора, прислушиваясь к которым массы буквально учились жить (голос «свободного», капиталистического мира в лице США и «империи зла» – СССР). То в эпоху Интернета практически каждый может занять структурное место «учителя жизни» и в одностороннем порядке транслировать аффекты («тейки») безличной толпе («чату»), собравшейся на рыночной площади («стриме»).

Разумеется, это крайне раздражает не только обывателей (чисто физиологически уставших скакать вверх и вниз на «эмоциональных качелях» новостной повестки), но и обладателей «монополии на насилие», которые явно тоскуют по временам, когда они также обладали монополией на репродуктор. Поэтому ни в коем случае не стоит соблазняться призывами к «цифровому детоксу» (принцип «разделяй и властвуй» – это про ограничение общения, ликвидацию «общего языка»). Нужно просто знать, что существуют разные способы донесения Истины, и что одно и то же высказывание (последовательность означающих) может давать совершенно разный эффект в зависимости от типа коммуникации.

О том, что общего между безумием, величием и властью

У советского антрополога Бориса Поршнева (совершенно недооцененного в качестве философа-постструктуралиста) была довольно интересная мысль, что бред величия больных шизофренией – это не просто следствие нарушения функции мозга (вроде помех на экране сломанного телевизора), а «аварийная» форма защитного механизма, посредством которого психический аппарат пытается отгородить себя от поступающих извне аффектирующих стимулов («суггестии»). Каким образом? Убедив сознание безумца (которое не может больше адекватно заниматься «контрсуггестией», т.е. «критически оценивать» окружающую реальность), что оно находится на самой вершине социальной пирамиды.

Как уже было сказано, структурной основой всякой власти является безответная трансляция аффектов одну сторону (нарушение принципа взаимности между социальными группами). Например, безнаказанное насилие со стороны «оседлых бандитов», принимаемое всеми остальными как должное, лежит в основе светской власти. Монополия на производство опьяняющего бреда («опиума для народа») является условием власти религиозной. Кажущееся величие человека, страдающего шизофренией, по определению не имеет никаких оснований в социальной реальности. Это галлюцинация. Но на уровне распределения аффектов (т.е. «символического обмена» по Бодрийяру) позиция шизофреника является абсолютно господской, так как в силу своего психического состояния он полностью закрыт для внушения («суггестии») с чьей бы то ни было стороны – как если бы он был мировой знаменитостью, которой нет никакого дела до жужжания «базарных мух».

При этом ясно, что в современном мире подобного рода галлюцинаторное величие не столько защищает человека от избыточной суггестии (т.е. является полезным, компенсаторным механизмом), сколько делает его полностью невменяемым. Ибо «вменяемость» в условиях современного, дисциплинарного общества (см. «История безумия в классическую эпоху» Мишеля Фуко) есть способность подстраиваться под других, говорить на «общем языке» и беспрекословно подчиняться приказам просвещенной бюрократии (врачей, ученых, психологов и т.д.). Поэтому неудивительно, что профессиональным политикам так часто приписывают психопатические свойства, так как в силу занимаемой ими социальной позиции («выше всех») они действительно являются невменяемыми по меркам рядового гражданина, т.е. неуязвимыми для ответного насилия, убеждения и критики.

С этой точки зрения, единственная причина, по которой шизофреников начиная с XVIII века принудительно держат в заведениях тюремного типа – это то, что они обладают самым настоящим Величием (т.е. полной нечувствительностью к вербальной суггестии) как бы незаслуженно, в обход конвенциональных правил и норм. А главное из этих правил звучит так: если вам хочется в одностороннем порядке, совершенно безнаказанно, навязывать свои бредовые фантазии всем остальным, то будьте добры обзавестись собственным полицейским аппаратом. Ибо безумие с монополией на насилие – это уже не болезнь, а официальная власть.

Конечно, это не значит, что люди, находящиеся на вершине социальной пирамиды, обязательно являются сумасшедшими в клиническом смысле этого слова. Наоборот. В контексте философии Бодрийяра только господину доступна подлинная, некросадистическая реальность «общественных отношений» (факт того, что любая социальная иерархия основана на безответном насилии). Тогда как раб до конца своей жизни пребывает в состоянии «ложного сознания» (идеологической галлюцинации), воспринимая свое униженное положение в качестве чего-то должного, естественного порядка вещей. Но дело в том, что сама структура абсолютной, безальтернативной власти такова, что она по определению не может быть адекватной в силу полного отсутствия «обратной связи», т.е. страха получить ответное насилие (господское Величие не галлюцинаторно – какие бы абсурдные формы оно ни принимало). В противном случае нами бы до сих пор правили не люди (рабы по определению), а первобытные людоеды («палеоантропы» в терминах Поршнева).

Рубрика «тем временем». На днях популярный политический стример Хасан Пайкер (один из немногих представителей «классово-ориентированных» американских левых, т.е. открытый гетеросексуал) неожиданно выложил на своем ютуб-канале интервью с Жаном-Люком Меланшоном – лидером лево-популистской партии (теперь уже просто абстрактного «движения», т.к. партийная система по Меланшону «устарела») «Непокоренная Франция». Поговорили о текущей политической ситуации в Европе, о темной стороне Макрона, о грядущей войне между США и Китаем и т.д. Что конечно очень интересно, но тут скорее важен сам факт того, что французские товарищи решили протянуть руку помощи американским братьям – чтобы вместе бороться как с правыми популистами («республиканцами»), так и рыночными либералами («демократами»). Увидим ли мы на нашем веку формирование нового рабочего Интернационала? Почему бы и нет? Я за. Можно еще Зюганова в Америку отправить.

https://youtu.be/97JC96A331o?si=m4y8uAp6NB_dwwNF

Тем временем Жижек написал для журнала «The Philosophical Salon» (перевод доступен на сайте «Центра политического анализа») установочную статью, где он раз и навсегда решил выяснить отношения с когнитивными науками (с приставкой «кибер» – речь идет о последней книге Анила Сета «Новая наука о сознании») относительно онтологического статуса субъекта (самосознающего «Я» философии Нового времени). Размах затрагиваемых вопросов там воистину мета-космический. Например, из статьи можно узнать, что такое субъектность вообще, чем дьявольское Зло отличается от абсолютного Добра, в чем неправы католики и почему психоанализ был долгим, но необходимым путем, ведущим обратно к «Феноменологии Духа» Гегеля.

Но самое интересное у Жижека, как всегда, находится вне основной фабулы текста, а именно в почти случайном замечании, что если принять концепцию «товарного фетишизма» Маркса серьезно (а «фетиш» – это религиозное понятие, зачарованный объект, одержимая вещь), то неизбежен вывод о том, что капиталистическая система обладает самостоятельной душой, т.е. «активным умом» (anima) по Аристотелю. Конечно, она не является живым существом в том смысле, в котором живыми (animated) являются животные (animals), но она как минимум обладает собственными потребностями и влечениями – и они необязательно должны совпадать с потребностями и влечениями Homo sapiens как биологического вида.

Является ли это (частичным) признанием делезианства со стороны лаканиста? Я не знаю. Но «желающие машины» Капитала сейчас очевидно действуют в пользу правых, а не левых. Можно даже представить себе ситуацию, в которой капитализм есть, а живых людей в нем нет: индустриальная машинерия («Gestell» по Хайдеггеру) обслуживает себя сама, избавившись от страдающей плоти («нытья левачков») как объективного препятствия на пути торжества техно-кратической утопии. К счастью, Жижек успокаивает трудящихся тем, что Дух Капитализма занимает экологическую нишу паразита и (пока) не в состоянии воспроизводиться самостоятельно, без людей. Но вдохновленные Бодрийяром братья Вачовски предложили в свое время промежуточный сценарий: люди останутся – но в качестве своего рода зачарованных и неподвижных фетишей (галлюцинирующих машин), посредством которых Дух Капитализма как бы заякоривает себя в этом мире.

https://centerforpoliticsanalysis.ru/position/read/id/gegel-chitaet-novuju-teoriju-soznanija

К новостям социальной справедливости. Бывшая чиновница из администрации Буша сообщила на подкасте с легендарным Такером Карлсоном, что правительство США тайно тратило триллионы (!) долларов на строительство подземного бункера для элиты на случай грядущей глобальной катастрофы. Что это за катастрофа при этом не уточняется (изменение климата? пандемия? ядерная война?). Но это и не важно. Важно то, что трудящихся в случае чего попросят спасаться естественным отбором.

И это хороший повод поговорить о социально-критических основах европейской философии.

Первое, что бросается в глаза при сравнении «восточной» и «западной» традиций метафизики – это то, что если на Востоке мудрецы стремились в основном к индивидуальному просветлению (освобождению души от чувственных предрассудков посредством персональных духовных практик), то на Западе концепт просветления всегда носил коллективный, т.е. политический характер. В этом смысле вся история западной философии начинается (и кончается) с тоталитарной сказки Платона об «идеальном государстве». Которую в рамках восточной традиции метафизики (т.е. Традиции с большой буквы) принято толковать как оду карикатурной азиатской диктатуре, кастовому обществу, политическому аналогу животного улья («миф о металлах»).

Но парадокс здесь в том, что не имеет никакого смысла мечтать об «идеальном» кастовом человейнике, если ты и так являешься Начальством (брамином) – на вершине социальной пирамиды любое общественное устройство представляется «идеальным» («жизнь удалась»). Фантазии же о более справедливом обществе могут прийти в голову только рабу, подчиненному. Но рабу не простому, а особому, со «смекалочкой». Где «смекалочка» есть гегельянское Знание о том («S2» в терминах Лакана), как правильно воплощать «величественные», т.е. неадекватные, безумные, нереальные хотелки Начальства в жизнь.

А о том, что хотелки Начальства (абсолютной власти) по умолчанию являются без-умными, Платон объясняет в другой своей притче из того же диалога «Государство» – мифе о «кольце Гига». Сюжет этой сказки очень прост: пастух Гиг находит волшебное кольцо, дарующее ему полную невидимость (как Голлум из «Властелина колец»), что позволяет ему безнаказанно творить что угодно. И благодаря этой безнаказанности он становится жестоким и несправедливым деспотом, т.е. абсолютным рабом своих страстей. Мораль: государством должны управлять не безграмотные обыватели, а просвещенные короли-философы, которым ничего не надо, кроме созерцания предвечной Истины.

Звучит убедительно, но проблема этой концепции в том, что для того, чтобы успешно выполнять функцию Господина, никакого выдающегося ума или нравственных качеств не надо – справится любой людоед. Специально получать полезные «знания, умения и навыки» (чтобы потом выгодно продать себя Господину) – это удел раба, наемного рабочего. «Мудрость» же Господина является принципиально бесполезной, он нуждается в ней исключительно ради престижа. В этом смысле идея Платона о том, что знание математических истин само по себе облагораживает человеческую душу (концепция образования как παιδεία), что можно путем воспитания знати и диалогов с ней прийти к справедливому обществу – это своего рода попытка продать рабское Знание (т.е. вменяемость, «близость к земле») сумасшедшим неандертальцам с дубинками.

Если говорить о медиа-воплощениях Бодрийяра, то лучшей иллюстрацией к его философии, на мой взгляд, является не «Матрица» братьев (тогда еще братьев) Вачовски, а «Апокалипсис» Мела Гибсона. Где наглядно, чуть ли не на уровне карикатуры, показаны все стадии становления отношений власти-и-подчинения:
1. До-государственный период «символического обмена» дарами (сцена встречи двух племен: «отравленных смертью» и непокорного протагониста).
2. Становление классовых отношений (завоевание племени протагониста кастой профессиональных убийц, лишенных табу на безответное насилие).
3. Переход от межплеменного насилия к классовому обществу, т.е. оседлой неолитической диктатуре с ритуальными человеческими жертвоприношениями (сцены внутри города).
4. И, наконец, переход от полисного государства «оседлых бандитов» к надполисной тирании универсального Логоса (пришествие католических жрецов).

О том, что такое Труд, или о метафизике власти Жана Бодрийяра. Часть II (последняя).

С этой точки зрения Труд есть не просто результат «классовой эксплуатации», а форма патологической одержимости, коллективное воплощение фрейдистской концепции «влечения к смерти». Мы точно знаем, зачем муравьи и прочие общественные насекомые жертвуют собой – для выживания и воспроизводства всей колонии как единого сверх-организма. Чего нельзя сказать про людей. Ибо весь смысл понятия «классового неравенства» заключается в том, что эксплуатируемые живут и умирают не ради «общего блага», а во имя случайных прихотей правящего класса, получая в обмен за свой Труд либо полицейское насилие, либо «опиум для народа» (иначе говоря, «настоящий коммунизм» возможен только у животных).

Поэтому неудивительно, что Бодрийяр буквально определяет Труд как «медленное умирание». Почему «медленное»? Потому что реальной противоположностью Труда является не свобода или справедливая заработная плата, а мгновенная смерть от руки господина. Ведь как вообще появились рабы? Они возникли из военнопленных, которым сохраняли жизнь, чтобы использовать их в качестве трофея, престижного имущества. Часть из них затем шла на ритуальные человеческие жертвоприношения – и это было привилегией. А оставшиеся неудачники (аналог «уцененного товара») продолжали жить дальше, обслуживая своим Трудом господствующих людоедов.

Соответственно, упомянутым выше универсальным «неэквивалентным товаром», нарушающим сам принцип «символического обмена» и благодаря этому лежащим в основе «классового неравенства» (отношений власти-и-подчинения), в предельном смысле является Смерть. Ибо если вам «подарили» Смерть, то вы по определению не сможете ответить взаимностью. В этом смысле всякий Труд есть форма отложенного убийства.

Изменилось ли в обществе с тех пор что-нибудь? Я не случайно упомянул заработную плату в контексте человеческих жертвоприношений. Ибо Бодрийяр, будучи последовательным марксистом, с особой яростью нападает на современное ему «общество потребления», которое не просто пассивно вытесняет истину о некросадистической природе «общественных отношений», а активно ее отрицает на уровне публичной риторики.

Например, согласно центральной догме либерального капитализма, рабочий не является рабом именно по той причине, что он получает за свой Труд справедливую заработную плату. Для критики данного положения Маркс в свое время разработал довольно громоздкую концепцию «прибавочной стоимости», посредством которой капиталист как бы задним числом «ограбляет» рабочего.

Но Бодрийяр предлагает не плодить лишние сущности и посмотреть на отношения между рабочим и капиталистом так, как они предстают в наличном виде (т.е. с точки зрения «символического обмена»). А в наличном виде мы имеем неравноценный обмен Труда на Деньги. Почему неравноценный? Да потому что в паре «рабочий-капиталист» трудится только рабочий. Он был бы равноценным, если бы капиталист в обмен на Труд рабочего работал бы на него по принципу «глаз за глаз» («услуга за услугу»), но этого не происходит. Капиталист откупается от рабочего Деньгами.

Конечно, рабочий волен тратить заработанные им Деньги так, как ему вздумается, т.е. он может сам встать в позицию эксплуататора и покупать на свободном рынке результаты чужого Труда. Но, во-первых, от обезличивания властных отношений сами властные отношения никуда не исчезают – ничто не мешает современным людоедам изображать из себя истовых левых либералов. А, во-вторых, рыночные отношения только укрепляют существующее классовое неравенство, ибо капиталист на то и является капиталистом, что он платит рабочим заработную плату ради своей выгоды, для умножения собственного капитала. Соответственно, Деньги всегда будут на стороне капиталиста.

Из этого не следует, что Деньги – это Зло. Наоборот. Нужно всегда помнить о том, что альтернативой рыночным отношениям являются прямые отношения господства-и-подчинения. Но также надо всегда держать в уме, что капитализм – это не про рыночные отношения как таковые. Капитализм – это про эксплуатацию посредством рыночных отношений.

О том, что такое Труд, или о метафизике власти Жана Бодрийяра. Часть I.

Бодрийяр относится к тому типу философов, про которых все знают, но при этом никто не читает. Знают его из-за фильма «Матрица», который авторы заочно посвятили его творчеству («Симулякры и симуляция»). Тем не менее, сам Бодрийяр считал свою причастность к фильму не более, чем недоразумением, так как концептуальной сердцевиной его философии является вовсе не вульгарное различие между реальностью и иллюзией, а то, что конституирует саму социальную реальность как таковую – а именно понятие Труда.

Что такое Труд? Для ответа на этот вопрос Бодрийяр (в «Символическом обмене и смерти») опирается на наследие двух главных модернистских философов XIX века: Маркса и Фрейда. У Фрейда он заимствует понятие «символического обмена» как базового процесса человеческой психики (бессознательное замещение одних образов на другие в процессе сна), а у Маркса – понятие Эксплуатации, которая является основой «общественных отношений» всех социально-экономических формаций, кроме «коммунизма».

Последняя оговорка является ключевой. Поскольку по Марксу только при «коммунизме» человеческий Труд является «свободным», т.е. не отчужденным, принадлежащим самому человеку. А во всех остальных формациях человек работает не для себя, а для кого-то Другого: при рабовладельческом строе это рабовладелец, при феодальном – феодал, а при капитализме – капиталист. Соответственно, если вы Трудитесь (в качестве раба, крепостного или наемного рабочего), то это означает, что вас кто-то использует. А так как в контексте марксистского учения именно Труд сделал из обезьяны человека, то получается, что главным признаком, отличающим людей от животных, «родовой сущностью» Homo sapiens, является не развитый мозг или способность к речевой коммуникации, а наличие классовой эксплуатации.

Но классовое общество («социальная стратификация») возникло достаточно поздно, только с началом неолитической революции (примерно 10 тыс. лет до н.э.). А человек как биологический вид существует как минимум 100 тыс. лет. Соответственно, возникает вопрос: чем занимались представители вида Homo sapiens до перехода к классовому обществу? И как именно это произошло?

Здесь Бодрийяр переходит от кондового марксизма к своего рода социальному фрейдизму и утверждает, что в «первобытных» обществах полностью господствовал принцип «символического обмена». Что это значит? Это значит, что когда одно племя встречало другое, то они взаимно обменивались друг с другом аффектами. Где «аффект» – это все, что способно нарушить социальный гомеостаз племени, т.е. вывести его из состояния «первобытного коммунизма» («принципа удовольствия» по Фрейду). Например, источником «аффекта» могут служить материальные ценности (ритуал взаимного одаривания), фертильные представители рода (брачный обмен невестами) или же просто прямое насилие (кровная месть). Смысл таких ритуалов взаимной нейтрализации аффектов («глаз за глаз») заключался в том, что они позволяли первобытным племенам сохранять относительную внутреннюю и межплеменную стабильность при отсутствии каких-либо писаных законов («символический обмен» как первый «организующий принцип» социума).

Классовое неравенство же по Бодрийяру возникло тогда, когда симметрия «символического обмена» оказалась нарушена и появилось то, что он называет «неэквивалентным товаром», т.е. такой аффект, который не может быть нейтрализован посредством взаимного обмена. Например, безответное насилие, воспринимаемое страдающей стороной в качестве чего-то должного («монополия на насилие» как основа государственной власти). Или же наоборот: поток даров в одну сторону без ответного одаривания с противоположной стороны («опиум для народа» и ритуальные жертвоприношения как основа власти религиозной). В том и другом случае речь идет об асимметрии распределения аффектов, в результате которой одна группа людей (рабы) начинает объективно действовать себе во вред – во имя реального или воображаемого благополучия противоположной стороны (царей и богов).