Поскольку фрейдомарксизм – это не только про Фрейда, но и про Маркса, считаю нужным объяснить, почему классовая теория до сих пор актуальна (сейчас даже больше, чем когда-либо), и при чем тут экстравагантные фантазии Поршнева о доисторической революции трудящихся.

Марксизм в политическом смысле есть левый анти-анархизм, т.е. теория освобождения, «диалектически» выступающая за институт централизованного государства («экспроприация частной собственности» в пользу «диктатуры пролетариата»). С философской же точки зрения марксизм есть историософская парадигма, которая рассматривает всю человеческую историю через призму классовых отношений, сложившихся в Европе начала XIX века, т.е. капитализма (концепция «классовой борьбы»). Иначе говоря, совершенно не важно, каким уникальным, неповторимым духом («надстройкой») обладала та или иная культура в конкретную эпоху. Для марксиста-материалиста имеет значение только то, какой у нее экономический «базис», т.е. сформировались ли в ней общественные отношения по образцу Европы начала XIX века или же они находятся в зачаточном (родоплеменном, рабовладельческом, феодальном) состоянии.

Подобную перспективу можно назвать откровенно европоцентристской – и это действительно так. Попытки марксистов натянуть сову докапиталистических обществ на глобус промышленной эксплуатации XIX века давно уже являются предметом насмешек со стороны профессиональных историков. Но дело в том, что капитализм – это не просто очередной этап на пути к светлому будущему или один из возможных вариантов организации общества (который легко преодолеть в пользу чего-то другого). Капитализм – это универсалия в полном, гегельянском смысле, т.е. он является для человечества судьбой.

Что такое «судьба»? Понятие «судьбы» предполагает телеологию, т.е. убеждение, согласно которому все, что происходит в настоящем, так или иначе ведет к пред-определенной точке в будущем, «конечной причине» по Аристотелю. Такой точкой для политического марксизма является пресловутый «коммунизм», т.е. сбыча всех мечт и совершенная формация, при достижении которой история автоматически заканчивается. Но с позиции философского марксизма (т.е. Жижека), этой «точкой сингулярности» является само капиталистическое общество, которое задним числом переписывает всю человеческую историю, будучи «телеологическим» финалом по отношению ко всем прошлым общественно-экономическим формациям.

Из этого следует, что наше представление о человеке как «разумной обезьяне» уже устарело на момент артикуляции этой истины Дарвином в XIX веке. Современный человек – это даже не разумная обезьяна (т.е. «благородный варвар» в тисках порочной цивилизации), а индустриальный мутант, техническое изделие, выструганное на фабрике такими же мутантами и живущее не столько в материальной реальности, сколько в галлюцинаторных фантазмах «общества потребления».

Активисты борьбы за права животных любят пугать сердобольных обывателей зрелищем промышленного забоя скота на индустриальных фермах. Что безусловно ужасно и производит впечатление. Но то же самое в гораздо больших и чудовищных масштабах происходит с людьми – единственным видом млекопитающих, который «одомашнил» себя сам, т.е. довел себя до скотского состояния. И та легкость, с которой не только хордовые животные, но и другие биологические тела (растения, бактерии и даже вирусы) встраиваются в индустриальную машину капитала, подсказывает, что в самой Природе тоже нет ничего «естественного», т.е. противоположного техническому вос-производству – просто до эпохи капитализма у нас не было возможности это обнаружить (и лишь метафора пчелиного улья служила путеводной звездой для некоторых эзотериков).

А раз так, то ничто не мешает рассматривать даже самые, казалось бы, естественные, «животные» аспекты человеческой жизни (от сексуальности до органических нарушений функции мозга) через призму общественных отношений, сложившихся в Европе начала XIX века. Например, с точки зрения негативной диалектики Поршнева, т.е. гипотезы о предвечной классовой борьбе между господствующими чудищами-«палеоантропами» и их мыслящим скотом (Homo sapiens).