О метафизике власти Жака Деррида. Часть I.

Как известно, последние семинары Деррида («La bête et le souverain») были посвящены не философии языка, а проблеме власти и зверства. Что довольно необычно, так как Власть не является той сущностью, которую можно «деконструировать». Другими словами, какой бы вдохновляющей не была сказка про голого короля, она остается сказкой: недостаточно просто предъявить непристойную изнанку власти, чтобы избавиться от налагаемого ею обязательства в виде принудительного труда. Ибо социальная иерархия конституирована не в дискурсе (как думают трогательные академические активисты с характерной для экспертной среды «верой во всемогущество мыслей»), а на уровне «общественных отношений», т.е. насилия, секса и товарно-денежного обмена. Понятно, что философ уровня Деррида не мог пройти мимо этой банальной истины диалектического материализма. А значит перед нами не вульгарная критика Власти, а нечто другое – но и не оправдание классового людоедства.

После долгих рассуждений вокруг да около и отсылок к классикам политической философии (прежде всего к Аристотелю, Гоббсу и Шмитту), Деррида постулирует, что концептуальные фигуры Зверя и Господина исторически друг с другом связаны, а связывает их то, что они обе находятся по ту сторону законов человеческого общежития – что является фундаментальным условием всякой Власти. Господин находится над Законом и обладает эксклюзивным правом действие всякого закона прерывать («чрезвычайное положение» как условие «суверенности» по Шмитту). А Зверь (тварь, чудище, разбойник) занимает положение вне Закона, пожирая (как волк из детской сказки) всех, кто осмеливается переступить порог «цивилизованного» общества, т.е. установленных Господином правил.

В том и другом случае субъект, обладающий суверенной Властью над жизнями других людей, существует в оппозиции к легальным нормам. Соответственно, концептуальное различие между «легальностью», т.е. законом как принятой процедурой (lex), и «легитимностью», т.е. законом как средством установления справедливости (ius в изначальном смысле), является еще более радикальным: в основе всякой Легитимности, заставляющей людей подчиняться существующим порядкам, лежит преступление этих самых порядков (в случае законов Римской республики таким учреждающим преступлением было восстание против легальной, но не легитимной власти Тарквиния Гордого).

Конечно, говорит Деррида, Власть, Зверство и Преступление – это совершенно разные, «гетерогенные» явления. Но их общее положение вне закона, т.е. возможность князя и твари делать то, что символически запрещено всем остальным («величие» в терминах Поршнева), заставляет людей, с одной стороны, подчиняться жестоким, преступным властям, а с другой, восхищаться великими преступниками (вроде Христа). Которые, подобно «суверену» Шмитта, на время отменяют действие жестоких земных Законов, даруя людям надежду на лучшую жизнь, на высшую справедливость – даже если она наступает только после смерти

В этом смысле центральной политической категорией всей западноевропейской традиции метафизики (а другой нет) является не Государство и даже не Власть как таковая, а Справедливость (ius). Если понимать под «справедливостью» ту силу, что лежит в основании любого закона, но в то же время подрывает его. Ибо ни один «легальный», действующий Закон не может быть действительно справедливым («легитимным»), так как он является условием институционального неравенства (узаконенной несправедливости) между рабом и господином, между жертвой и пожирающим ее зверем. Что наиболее наглядно проиллюстрировано в басне Жана де Лафонтена про волка и ягненка, где преступный произвол хищника оправдывается тем, что таков «естественный» (а значит справедливый) закон природы.