О безумии, неразумии и рациональности в контексте классового общества. Часть I.

Мне кажется, я достаточно написал плохого про левую критическую теорию 60-ых годов ХХ века. Настало время написать про нее хорошее. В частности, про Мишеля Фуко.

На мой взгляд, самое главное в философии Фуко – это проводимое им различие между безумием (folie) и неразумием (déraison). Дело в том, что до эпохи модерна не существовало клинического понятия «безумия» в том смысле, что никто особо не различал между разными сортами «неразумия», т.е. асоциального поведения. В чем отличие между пьяницей, юродивым, проституткой и поэтом-бездельником с точки зрения средневекового обывателя? Да ни в чем. Медицинский концепт «безумия» возник только после массового распространения капиталистических отношений в XVIII-XIX вв., когда выяснилось, что одних неразумных людей можно эксплуатировать на фабриках в качестве дешевой рабочей силы (пьяниц, поэтов и проституток), а других (нетрудоспособных «безумцев») – нет. Следствием этого стало чисто индустриальное представление о «рациональном» сознании, которое всегда должно мыслить «продуктивно» («с пользой для общества», т.е. для кошелька эксплуататоров). А если оно это делать отказывается, то его «лечат» – с применением институционального насилия.

Понятно, что ни одна живая душа не подходит под это определение «разумности», ибо даже самый покорный раб рано или поздно начинает догадываться о том, что в культе рациональной продуктивности нет ничего рационального – речь идет о чистом «влечении к смерти» (=самопожертвовании) ради интересов господствующего класса. Отсюда пертурбации современной клинической мысли, автоматически записывающей все проявления «неразумия» (нежелания вписываться в существующие отношения власти-и-подчинения) в «безумие», органические дефекты головного мозга. Не успел замученный работяга написать у себя на странице «тяжко жить», как специально обученный ИИ уже предлагает ему сходить к специалисту и купить таблетки от «клинической депрессии». Хотя очевидно, что никакими таблетками (т.е. функциональными изменениями в мозгу отдельного индивида) «общественные отношения» изменить нельзя – они меняются только в результате процессов политических (нет такого вещества, которое выплатило бы за вас долги за ипотеку).

Другими словами, разница между «безумным» и «нормальным» поведением является не столько индивидуально-физиологической, сколько «коллективной», зависящей от конкретного политического контекста и конъюнктуры (той «монополии на насилие», которая на данный момент контролирует вашу территорию). Например, тяга к убийствам в мирной жизни очевидно будет считаться абсолютной патологией, проявлением предельной формы неразумия («как таких земля носит?», «не человек, а животное»). Но на войне она превращается в условие для героизма, форму патриотической заботы об обществе («наш Ахиллес 23 троянца убил!»).

Подобного рода этическая двусмысленность, типичная в эпоху социального конструктивизма («дисциплинарного» общества, где социальные нормы произвольным образом задаются бюрократическим начальством), неизбежно приводит к патологическим состояниям вроде ПТСР, когда человек одновременно пытается существовать в двух разных мирах с несовместимыми этическими координатами. И если в доиндустриальную эпоху общество решало проблему вернувшихся с войны путем мучительных ритуалов очищения (перехода) с целью «задобрить» духов убитых ими врагов. То в современном мире ни один сознательный гражданин не будет говорить о героях войны как об опасных убийцах. В противном случае общественно-опасным преступником («предателем» и «врагом родины») рискует оказаться он.