О безумии, неразумии и рациональности в контексте классового общества. Часть II.

Упомянутая выше контекстуальность феномена «безумия», зависимость его от политической конъюнктуры, заставила многих гуманитарных мыслителей, наследующих Фуко, сконцентрировать все свое внимание на борьбе с клинической психиатрией. Которая безусловно заслуживает критики: «безумными» в мирное время часто признают просто непродуктивных людей, которых капиталистическая система банально не в состоянии эксплуатировать (брошенных стариков, проблемных подростков и инвалидов), а психиатрические клиники давно уже превратились в центры для легального избавления от неугодных родственников.

Но не нужно забывать, что по мысли Фуко общественные нормы (даже самые прогрессивные) устанавливаются не в результате гражданского активизма, т.е. договоренности между равными по статусу политическими субъектами (как это происходило в античном полисе), а в силу прямых отношений господства и подчинения, буквально классового BDSM (см. «Надзирать и наказывать»).

Да, безумцы удерживаются в психиатрических клиниках не по своей воле. Но то же самое касается вообще всех современных государственных институтов вроде тюрем, концентрационных лагерей, школ, детских садов и доступного жилья по ипотеке. Ибо сама структура «дисциплинарного» общества, описанная еще в «Левиафане» Гоббса, подразумевает, что право называть себя «разумным» принадлежит исключительно начальству, а все остальные буквально лишены Разума в том смысле, что они всего лишь исполняют волю верховной власти – «мозга» рукотворного «Левиафана». Соответственно, любой, кто попадает в руки современного бюрократического государства, автоматически перестает быть носителем суверенной воли (т.е. тем, с кем нужно разговаривать на равных) и превращается в ресурс (скот), которым «Левиафан» обязан распоряжаться так же, как всякий разумный, рациональный капиталист распоряжается своим движимым имуществом. Т.е. тратить, инвестировать, пускать в рост, эксплуатировать, воспитывать нужные качества и выкорчевывать ненужные (концепт «биополитики»).

Таким образом, «непристойной изнанкой» торжества рационализма в XVIII веке является беспрецедентная по историческим меркам концентрации власти в руках тех, кто берет на себя функцию «мозга системы». А также появление фигуры «безумца» как того, кто в рамки этой абсолютной диктатуры Разума (т.е. просто диктатуры) не вписывается.

Именно поэтому Фуко настаивает на том, что политически нейтрального Знания не существует. Да, Земля круглая и вращается вокруг Солнца. Но обладала бы эта информация хоть какой-то ценностью, если бы она не влияла на успеваемость в государственных школах? Очевидно, что нет. Для того, чтобы объективное знание (т.е. такое знание, которое не зависит от мнений индивидуальных субъектов) восторжествовало над частными предрассудками, необходимо наличие такой социальной системы, где люди обязаны беспрекословно подчиняться даже самым абсурдным и самоубийственным приказам. Почему? Потому что нельзя никакими логическими аргументами заставить независимого от вас человека жить согласно доводам вашего разума – какие бы благими они ни были. Нужна полицейская дубинка, репрессивная машина, чтобы чьи-то абстрактные доводы («знание») превратились в конкретную политическую практику (приказы). А приказы, как известно, не обсуждаются.

Более того, Гоббс специально оговаривается в «Левиафане», что только слепое подчинение властям является подлинным свидетельством человеческой разумности. Ибо разумный человек – это тот, кто подчиняется воле «Левиафана» как голосу собственного Разума («закон устанавливается не мудростью, но разумом и приказанием»). А если человек не разумен, т.е. если он «от природы» не понимает смысла спускающихся к нему приказов (Гоббс говорит об «идиотах, детях и сумасшедших»), то и государственное насилие к нему неприменимо (он будет признан «недееспособным»). В противном случае требование соблюдать законы пришлось бы предъявлять к животным.