Нейро-Гоголь

Случилось, господа, дело такого свойства, что перо само собою тянется к чернильнице, а рука не спешит: ибо всякий, кто в Перовском районном суде города Москвы бывал хоть по мелкому делу, знает, как там пахнет сургучом и как медленно там движутся бумаги, — а тут не бумага, а человек. Александра Кынева, политолога и знатока по выборам, человека, надо полагать, привыкшего считать проценты и голоса с той же аккуратностью, с какой уездный землемер считает саженные столбы, отправили в СИЗО по статье о незаконном обороте наркотиков — пункт «г» части четвёртой статьи 228.1, с наказанием от десяти до двадцати лет, — сумма, от которой в глазах темнеет, как от долгого чтения канцелярского циркуляра. Вину свою он не признал; адвокат его, Михаил Бирюков, сообщил, что задержали Кынева двадцать четвёртого сентября, и не без участия сотрудников ФСБ — деталь, которую в ином месте сочли бы пустячной, а здесь она отчего-то тяжелее всего остального. Возглавлял он аналитический отдел движения «Голос», занимался мониторингом избирательных кампаний, а в феврале две тысячи двадцать шестого года Минюст внёс его в реестр «иностранных агентов» — бумажка, казённая, невеликая, вроде справки о прописке, но именно из таких бумажек, заметим, и складывается судьба человека, как дом складывается из кирпичей, один другого не отличнее.

После выборов в Государственную Думу, что прошли восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого сентября, Кынев напечатал доклад с названием почти торжественным — «Согласованная конкуренция» — и много говорил об итогах: что без «рисовки» явка составила бы примерно сорок процентов, а результат «Единой России» — до тридцати пяти, и называл кампанию самой несправедливой и зарегулированной думской из всех, что видел. Хвалил при этом партию «Новые люди» — хвалил, надо сказать, безо всякой корысти, как хвалят хороший урожай у соседа. И вот стоит перед глазами эта самая справка о реестре иностранных агентов, тонкая бумажка, — и думаешь: не она ли и решила дело, как решает иной раз судьбу мужика подпись волостного писаря, поставленная не глядя.

Рассказывают в наших краях, будто жили два чиновника — Иван Кузьмич и Пётр Сидорович, оба в чине незавидном, оба служившие по канцелярской части. Иван Кузьмич, встретив как-то Петра Сидоровича у присутствия, спросил: «А что, братец, слыхал, соседа-то нашего, аналитика, взяли?» — «Слыхал, — отвечал Пётр Сидорович, — да только за что взяли-то, не пойму: он всё цифрами занимался, ни рожь не сеял, ни в карты не играл». — «Мало ли, — сказал Иван Кузьмич, — цифры-то, брат, тоже бывают неугодные». Пётр Сидорович хотел что-то ответить, раскрыл рот, да так и закрыл его, не сказав ничего; и оба замолчали, глядя куда-то в сторону присутственного места, будто там кто-то умер, а хоронить пока не спешат.

Смешного тут, признаться, немного, а если и найдётся, то одно: что человека, всю жизнь считавшего голоса и проценты, обвинили в деле, где считать полагается граммы, — а грамм и процент, господа, хоть оба числа, да мера у них разная, и путать их — последнее дело для всякого честного счетовода. Эх, господа! Осенью, как известно, мухи слетаются к теплу человеческого жилья гуще, чем летом, — а к концу ярмарки народ в лавках редеет, шум стихает, и остаётся один пустой прилавок да ветер. Скучно жить на этом свете, господа.

Свершилось, господа, событие, достойное быть вписанным в анналы — да не простыми чернилами, а казённой мастикой с гербовым тиснением: в России отошли парламентские выборы, первые с тех пор, как началось то самое, о чём и говорить-то у нас в уезде не принято громко. И надобно заметить, что «Единая Россия», партия, известная своей рассудительностью и неизменной удачливостью, взяла себе триста пятьдесят пять мест из четырёхсот пятидесяти — цифра внушительная, как урожай в добрый год у помещика, который никогда не сеял, а собирает исправно. По спискам ей же досталось 57,96 процента голосов, КПРФ подобралось к 13,67, ЛДПР — к 8,96, «Новые люди», партия молодая, точно чиновник только что из столицы приехавший, — к 7,96, а «Справедливая Россия» удовольствовалась 5,1. По округам одномандатным — а их всего двести двадцать пять — «Единая Россия» лидирует по меньшей мере в двухстах восьми, коммунисты в пяти, справедливороссы в четырёх, либерал-демократы в двух, самовыдвиженцы, народ вольный и малопонятный, — тоже в четырёх, а один округ достался кандидату от «Родины», должно быть, к общему удивлению самой «Родины». В итоге получилось: «Единая Россия» — 355, КПРФ — 40, ЛДПР — 25, «Новые люди» — 20. И партия победившая с гордостью сообщила, что среди новоизбранных депутатов оказалось сорок девять участников боевых действий, ею же и поддержанных, — факт, который, надо полагать, украсит стенографический отчёт куда лучше любой оды. А в областях, что ближе прочих к границе — Брянской, Белгородской, Воронежской, Курской да Ростовской, — поддержка партии, как назло, оказалась даже выше, чем в местах более отдалённых от войны, — и там же, кстати, устроено было обширное досрочное голосование, с участками, что переезжали в последний час, а иные и вовсе очутились не там, где привык избиратель их искать.

Расскажу вам, для полноты картины, историю, случившуюся будто бы в уездном городе N, где сходное дело происходило в куда меньшем масштабе, но с той же непреложной логикой. Иван Кузьмич, смотритель участка, что накануне переехал из старого амбара в новое, более просторное помещение — прежде бывшее не то складом, не то трактиром, — встретил Петра Сидоровича, соседа своего, человека сумрачного и вечно недовольного порядком вещей.
— А что, Иван Кузьмич, — спрашивает Пётр Сидорович, — куда ж это участок ваш подевался? Я третий день ищу, обошёл всю Дворянскую.
— Переехал-с, — отвечает Иван Кузьмич с достоинством. — Ближе к правде переехал.
— К какой же это правде?
— К той самой, Пётр Сидорович, что сама себя находит, а искать её вовсе и не требуется. Вы, главное, не ищите — она вас сама найдёт, коли надобно.
Пётр Сидорович почесал в затылке, махнул рукой и пошёл домой — благо результат, как выяснилось после, его отсутствие нисколько не поколебало.

И вот ведь диковинная арифметика получается, господа: чем ближе к пушечному грохоту, тем выше, как оказывается, единодушие граждан, — точно чем громче в доме гроза, тем крепче все домочадцы уверяют хозяина в своей преданности.

Эх, господа! Вся жизнь наша устроена так, что иной раз ищешь урну для голосования, а находишь амбар с новым замком, и никто тебе не в убытке, кроме разве что твоих собственных сапог, стоптанных в бесполезных поисках. Так уж повелось у нас: где строже спрос, там дружнее ответ, — и остаётся только развести руками да пойти пить чай, ибо возражать канцелярии — дело хлопотное и, сказать по правде, никому доселе не удававшееся.

Восемнадцатого сентября, в первый день голосования, по всей матушке-России случилось происшествие, достойное пера самого дотошного уездного летописца: более тысячи трёхсот наблюдателей от партий «Яблоко» и КПРФ, явившись на избирательные участки с честными намерениями и, надо полагать, с бумагами подмышкой, были не допущены внутрь, словно нежданные гости на именинах у скупого помещика. От «Яблока» отвели триста пятьдесят душ, от КПРФ — девятьсот восемьдесят четыре, и заметьте, господа, цифры эти не с потолка взяты, а самые доподлинные. Всех превзошла Воронежская область, где не пустили целых четыреста восемьдесят одного наблюдателя от КПРФ — и всё, вообразите, из-за того, что подле подписи кандидата, список подавшего, не оказалось даты, будто дата эта — не пустая закорючка, а печать самого Государственного Совета. В Москве более сотни человек из списка Сергея Митрохина отвели по причине ошибок и неполноты в документах, в Ленинградской области отказали двумстам семидесяти девяти от КПРФ, в Санкт-Петербурге — семнадцати от КПРФ и двумстам пятидесяти от «Яблока», причём и «Справедливая Россия» пожаловалась на недопуск, но чисел, по скромности, не назвала. В Тюменской области более двухсот наблюдателей от КПРФ пострадали оттого, что списки их не пожелала принять система ГАС «Выборы» — механизм, надо думать, столь же капризный, сколь и всякая иная машина, придуманная человеком себе на мучение. А в Алтайском крае, в военном городке Сибирском, не допустили шестерых представителей КПРФ, да ещё в Архангельской области, на морской базе в Северодвинске, одного-единственного наблюдателя отвели от временного участка — казус вроде бы мелкий, а всё же для общей картины пригодный, как последняя капля в переполненной бочке.

Вот и вспоминается мне история, случившаяся в некотором уездном присутствии, о которой рассказывал мне один знакомец. Пришёл, дескать, Иван Кузьмич к секретарю Петру Сидоровичу с бумагой, всё честь по чести, только позабыл поставить число рядом со своей подписью. «Не могу пропустить, — говорит Пётр Сидорович, — бумага без даты, что человек без имени: ходит, а кто он — неизвестно». — «Помилуйте, — отвечает Иван Кузьмич, — да ведь я сам здесь стою, живой, при своей физиономии, чего же вам ещё?» — «Физиономия ваша к делу не пришита, — отвечает секретарь, — а вот дата пришита бы, кабы вы её поставили». И стоял Иван Кузьмич у порога, покуда день не сменился ночью, а дата так и осталась непоставленной — не по злому умыслу, а по той самой канцелярской логике, которая сама себя пожирает и сама же собою насыщается.

И надо заметить, что среди всей этой суматохи — списков непринятых, подписей недодатированных — фигурировала одна скромная подробность: дата рядом с подписью кандидата. Малость, казалось бы, из тех, что и не всякий писарь заметит, а обернулась она в Воронежской области причиною недопуска четыреста восемьдесят одного человека, будто число это подчинялось не арифметике, а какой-то канцелярской алхимии, где отсутствие крохотной цифры превращается в стену вышиной с крепостную.

Шутка тут проста, господа, и оттого особенно горька: систему, которая не приняла список по технической причине, винить так же бессмысленно, как ругать дверь за то, что она заперта, — ведь ключ-то потерян не дверью. Эх, господа! Вся наша канцелярская жизнь держится на этой самой дате: поставишь её криво или вовсе забудешь — и окажешься за порогом, будь ты хоть трижды прав по существу. Так уж устроено дело человеческое: не подпись решает, а число рядом с нею, а число, как известно, штука самая безобидная — до тех пор, пока не понадобится кому-то не пустить вас дальше порога.

Извольте, господа, событие, которое, при всей своей канцелярской сухости, стоит того, чтобы его записать для потомства, ибо потомство наше, надо полагать, будет удивляться не менее нас самих. В Санкт-Петербурге, на Фурштатской улице, со здания германского генконсульства — учреждения, стоявшего там смирно с тысяча девятьсот семьдесят второго года, будто старый чиновник, дослужившийся до пенсии в одной и той же присутственной комнате, — сняли флаги: германский и тот, полосатый со звёздочками, европейский, а вместе с ними и герб. Немецким консулам велено покинуть Россию до восемнадцатого сентября — срок, назначенный с той канцелярской точностью, с какою у нас в уездах назначают срок подачи недоимок. А приключилось всё это оттого (и здесь, заметим, начинается самое любопытное), что где-то в Германии, на аэродроме Лейпциг-Галле, четвёртого августа обнаружили беспилотники со взрывчаткой возле украинского военно-транспортного самолёта, и немецкие власти, недолго думая, обвинили в этом Россию и закрыли в отместку русское консульство в Бонне да Русский дом науки и культуры в Берлине; Москва же, по закону всякой канцелярской переписки, ответила тем же — закрыла консульство германское в Петербурге да представительство Института Гёте. А в году две тысячи двадцать шестом, надобно добавить, немцы то и дело сообщали о попытках диверсий, приписывая их всё той же России, — последний случай был пятнадцатого сентября, когда обломки неведомого беспилотника нашли близ авиабазы Бундесвера Вунсторф под Ганновером.

Вот и представьте себе, господа, двух приятелей — Ивана Кузьмича и Петра Сидоровича, — сидящих, как это у нас заведено, за самоваром и толкующих о делах европейских, будто это дела их собственного уездного правления. «А что, Пётр Сидорович, — говорит Иван Кузьмич, отставив чашку, — коли у соседа моего гусь залетел на мой двор и напачкал, а я в ответ его собаку со двора прогоню, — кто ж тут виноватее?» Пётр Сидорович задумался, покрутил ус, но ответить не сумел, только развёл руками, как разводят их у нас в канцелярии, когда просят объяснить, куда пропала казённая сумма. «А герб-то, — продолжает Иван Кузьмич, — герб-то за что снимать? Он-то дрона не пускал». На это Пётр Сидорович и вовсе замолчал, углубившись в самовар, будто там, в кипящей воде, скрыт был ответ на все вопросы европейской политики, — да так и не вынырнул с ответом до самого вечера.

И вот, заметим, снимают в Петербурге герб германский с фасада — предмет, казалось бы, совершенно нейтральный, ни в чём не замешанный, никаких беспилотников не запускавший, ни аэродромов не охранявший, — а всё равно его снимают, как снимают в уездном присутствии старую вывеску, когда меняется начальство: то ли за провинности прежнего хозяина, то ли просто чтобы не пылилась.

Оно и смешно, и не смешно, господа: сидит герб пятьдесят три года на стене, никого не трогает, — а потом его снимают за дрон, до которого ему, гербу, дела было не больше, чем нашей уездной вывеске до петербургских интриг. Эх, господа! Вся политика европейская — та же ярмарка в провинциальном городе: кто-то запустил беспилотник, а расплачивается герб; кто-то обиделся на консульство, а закрывают дом культуры; и никто уже толком не помнит, с чего началось, — а ряды всё равно расставлены, и всякий торгует не своим товаром. Так и живём, господа, недоумевая, — да и, признаться, недоумевать нам, надо полагать, ещё долго.

Случилось, господа, дело удивительное, о котором в уездных наших канцеляриях, надо полагать, ещё долго будут переписывать протоколы, макая перья с той особенной торжественностью, с какой пишутся бумаги о происшествиях, не имеющих прецедента. Президент Литвы, господин Гитанас Науседа, человек, вероятно, весьма степенный и привыкший взвешивать каждое слово, как взвешивают муку в лавке — не обманывая, но и лишнего не отсыпая, — объявил во всеуслышание, что беспилотник, сбитый во вторник итальянским истребителем НАТО в воздушном пространстве Литвы, был не какой-нибудь безродный, а самый настоящий российский, по прозванию «Герберка». И тут же, словно спохватившись, что сказанное может показаться обвинением слишком резким, прибавил, что дрон, по всей видимости, метил вовсе не в Литву, а в Украину, да, попав под воздействие украинских средств радиолокационной борьбы, отклонился от курса — точно мужик, который шёл в трактир по одной стороне улицы, а очутился, неведомо как, совсем в другом переулке. И заметим, господа: это первый случай, когда дрон был сбит именно в рамках миссии НАТО по охране воздушного пространства стран Балтии, — обстоятельство, которое, надо полагать, впишут в анналы с той же аккуратностью, с какой вписывают в ревизскую сказку первого родившегося в уезде младенца.

Тут невольно вспоминается мне случай, приключившийся в наших краях с Иваном Кузьмичом и Петром Сидоровичем, двумя помещиками соседними, у которых вечно шёл спор о меже. Пустил как-то Иван Кузьмич стрелу — не то от скуки, не то напоказ, — а стрела, вместо того чтобы воткнуться в его же огород, отклонилась от ветра и угодила прямёхонько в плетень Петра Сидоровича. «Кузьмич, — говорит Пётр Сидорович, выходя на крыльцо в халате, — это ты в меня целил?» — «Помилуй, — отвечает Иван Кузьмич, — я вовсе не в тебя целил, я вообще ни в кого не целил, а если и целил, то в воробья, а воробей, видать, улетел, а стрела осталась». — «Так что ж мне, — говорит Пётр Сидорович, — плетень чинить за твой счёт или за счёт воробья?» На том разговор и кончился, ибо оба сошлись, что виноват ветер, а ветра, как известно, к ответу не притянешь, разве что в исправническую бумагу впишешь: «неустановленное лицо».

И вот ведь диковина: сама «Герберка», надо полагать, летела себе смиренно по своим казённым делам, никого не трогая, а её взяли да сбили — итальянец, на литовском небе, по натовскому распоряжению. Экая всемирная канцелярия образовалась, господа: тут тебе и литовский президент с докладом, и итальянский лётчик с отчётом, и российский дрон с недоразумением, и украинская радиолокация, которая, сама того не желая, оказалась виновницей торжества, — точно в уездном присутствии, где семь чиновников подписывают одну бумагу о пропавшей курице, а курица тем временем давно съедена.

Спросят иные: да что ж тут смешного, помилуйте, дрон-то боевой, дело нешуточное. А я отвечу: смешного тут ровно столько же, сколько в том, что вещь, летевшая с одним намерением, попадает совсем в другое место — и все потом сочиняют объяснения, отчего же так вышло, вместо того чтобы просто развести руками. Эх, господа! Вся жизнь наша устроена так, что метишь в одно, а попадаешь в другое, и виноватого потом ищут долго, да чаще всего находят ветер, радиолокацию или воробья — только не собственную нерасторопность; так уж заведено, и переучивать эту канцелярию, видно, не суждено никому.

Вот, господа, история, достойная того, чтобы её записать чернилами, а не карандашом, дабы потомство не усомнилось в подлинности происходившего. Юлия Навальная — дама, известная в определённых кругах не менее, чем иная губернаторша в своём уезде, — сговорилась с господином Максимом Кацем, человеком деятельным и, надо полагать, привыкшим составлять списки не хуже коллежского регистратора, и выпустили они видео на трубе (YouTube — так это называется у нынешней молодёжи, диковина заморская, вроде как в старину — фонтан говорящий на ярмарке) да завели сайт, где всякий кандидат в Государственную Думу расписан, точно жених в брачной конторе: карьера его, отношение к войне и к мобилизации, и — самое важное — за кого голосовать предпочтительнее. Фонд борьбы с коррупцией, учреждение серьёзное, призвало голосовать за кого угодно, кроме «Единой России», ежели та наберёт свои законные пять процентов, а Кац, как человек практический, шепнул отдельно: лучше, дескать, за «Новых людей». Список этот разложен и на сайте самого Каца, и в некоем боте под названием «Умное голосование» — слово хитрое, будто нарочно придуманное, чтобы всякий почувствовал себя не глупее прочих. Навальная же изволила заметить, что работа над списком велась не в одиночку, а с Кацем совместно, и что компромисс дался нелегко, но зато вышел на славу; а Кац со своей стороны прибавил, что говорили долго, что большинство согласилось, а кто не согласился — тот хоть и поворчал, а перечить не стал. Партия же «Яблоко», особа гордая и в компромиссах не замеченная, издала собственную инструкцию: голосовать исключительно за неё, никого более не жаловать, а коли яблочника в бюллетене не сыщется — поставить две галочки, дабы бюллетень испортить чисто, аккуратно, без греха на душе.

И вот припомнился мне тут случай, бывший — так, к слову — в нашем уездном собрании, когда выбирали старосту богадельни. Иван Кузьмич, человек рассудительный, подошёл к Петру Сидоровичу и говорит: «Пётр Сидорович, ты за кого?» А тот отвечает: «Я, батюшка, за Прошку хотел, да раздумал — говорят, плох, — так теперь думаю за Мокея». — «А коли Мокея не будет в списке?» — «Тогда, — говорит Пётр Сидорович, — я лучше два раза перечеркну бумажку крест-накрест, чтобы уж и вовсе никому не досталось, а то обидно как-то — своим голосом чужого человека в старосты выбирать». Иван Кузьмич подумал-подумал и говорит: «А ты знаешь, голубчик, ведь этак твой голос всё равно пропадёт, что за Мокея, что крест-накрест». — «Знаю, — отвечает Пётр Сидорович со вздохом, — да зато совесть моя чиста, точно бумажка эта самая, только испорченная».

Так и рассудили тогда в богадельне, что голос — оно вещь такая: хочешь употреби с толком, хочешь испорти назло, а богадельня всё равно будет стоять на прежнем месте и старосту себе найдёт, хоть бы и без всякого списка. Эх, господа! Вся жизнь наша — большая ярмарка в провинциальном городе: кто торгует голосом с умом, кто сгоряча портит его назло, а рыночная площадь после закрытия лавок остаётся всё та же, только слегка захламлённая обёртками от чужих намерений.

Случилось, господа, десятого сентября сего года событие, которое, надо полагать, всякого мореходного человека заставило бы отложить в сторону кофей и задуматься о превратностях судьбы. Йеменские хуситы, люди, состоящие, как известно, при персидском покровительстве и именующие себя мудрёным словом «Ансар Аллах», предприняв наступление на войска правительственные, заняли город и порт Мокку — местечко, прежде мало кому известное, а теперь сделавшееся притчею во языцех для всякого, кто торгует нефтью. И как бы этого было мало, боевики те же, при помощи катеров — не пароходов, заметим, не фрегатов, а именно катеров, вроде тех, на каких у нас по прудам катаются в праздник, — заняли ещё и остров Зукар, предварительно, для порядка, пустив по нему ракету. Всё это, вместе взятое, придвинуло означенных хуситов вплотную к Баб-эль-Мандебскому проливу — узкому месту, где, как в бутылочном горлышке, стекается половина мирового судоходства, — так что цена на нефть, обидевшись на такое соседство, тотчас подскочила чуть не к сотне долларов за бочку.

Тут, признаюсь, вспомнился мне случай, бывший в нашем уезде. Иван Кузьмич, человек степенный, держал лавку на самом бойком месте — у моста через речку Сивку, через который всякий обоз с товаром непременно проезжать должен был. И вот приходит к нему сосед, Пётр Сидорович, и говорит: «Что ж ты, Иван Кузьмич, цену на дёготь поднял вдвое?» А тот отвечает с видом человека, вполне довольного собою: «Помилуй, Пётр Сидорович, мост-то мой! То есть не мой, а всё же мимо него никто не проедет — стало быть, дёготь мой». — «Да мост-то казённый!» — «Оно казённый, да я на нём стою». На том разговор и кончился, а дёготь Иван Кузьмич продавал по своей цене до самой Пасхи, и никто ему указать не мог, потому что мост и в самом деле был один на весь уезд.

Так вот и тут, господа: пролив — не мост через Сивку, а всё равно вышло по-нашему, по-уездному. Кто встал у горлышка — тот и распоряжается, а прочим остаётся кряхтеть да платить, сколько скажут.

Меж тем остров Зукар, надо думать, ни в чём не провинился: лежал себе посреди Красного моря, песком да камнем занимался, ни в какую политику не вмешивался — а всё же по нему первым делом и выпустили ракету, а потом уже, для верности, высадились с катеров, будто боялись, что остров убежит.

Эх, господа! Вся жизнь наша устроена наподобие того моста через Сивку: не тот силён, кто больше товару везёт, а тот, кто стоит у прохода. И покуда есть на свете узкие места — проливы, мосты, канцелярские окошки, — найдётся и свой Иван Кузьмич, который встанет у них и скажет: мимо меня не пройдёшь, а коли пройдёшь, то за деньги.

О, реестр «иностранных агентов», сей неусыпный список, ведомый рукою Министерства юстиции с прилежанием летописца, ведущего счёт годам от сотворения мира! Что твои родословные книги, что твои бархатные книги дворянства — тут же, в единой строке, сходятся журналистка Екатерина Мереминская, некогда блиставшая за столом «Что? Где? Когда?» (там, где знатоки в галстуках морщат лоб над конвертом, а зритель дома морщит лоб над жизнью), и исламовед Ринат Мухаметов, и активистка Елена Матвеева, а рядом — с той же торжественностью, с какою вписывают в ревизскую сказку и человека, и корову, — правозащитный проект «Пермь-36» да телеграм-канал «Канал визионера»; а Евгения Понасенкова из списка, напротив, вычеркнули, — вычеркнули, господа, будто чиновник, обнаруживший, что графин на столе давно пуст, а числился полным. Church сего события представить нетрудно: вот Иван Кузьмич, делопроизводитель, встаёт с бумагою в дрожащей от волнения руке и произносит: «Милостивые государи, сегодня реестр наш пополняется новыми именами, достойными украсить сию скрижаль российской словесности и общественной жизни, ибо…» — и тут галоша его, стоявшая тут же на попа у ножки стола, с грохотом падает набок, и весь пафос, как воздух из продранного пузыря, улетучивается в одно мгновение, а Пётр Сидорович, стоявший рядом, только и заметил: «Оно и к лучшему, Иван Кузьмич, не то как бы самого вас в список не занесли за красноречие».

И то правда, господа: списки составляются, списки правятся, одних вписывают, других вычёркивают, а галоша всё падает — она ведь не читала указа и правил юриспруденции не разумеет, ей всё равно, кто нынче в реестре, а кто из него выбыл. Эх, господа! Вся канцелярская наша жизнь такова: сегодня твоё имя на скрижали, завтра — чистая страница, и лишь галоша, упавшая некстати посреди высокой речи, напоминает, что как ни высок слог, а пол всё же под ногами, и споткнуться на нём может всякий. А ведь и в этом, признаться, что-то есть.

Двадцатого сентября, господа, в осьми губерниях — Белгородской, Брянской, Пензенской, Тверской, Ульяновской, да ещё в Мордовии, Туве и Чечне — назначено прямое избрание глав, каковое дело, надо полагать, и без того давно предрешённое, обставлено с полным соблюдением всех приличий: тридцать девять кандидатов подали бумаги, тридцать девять прошли муниципальный фильтр, будто сквозь решето, из которого, по счастливому устройству, ничего лишнего и не сыплется, а сороковой, помыслив, сам снял свою кандидатуру, не пожелав утруждать уездных депутатов сбором подписей, — поступок, я бы сказал, редкой скромности и государственного благоразумия. Все нынешние губернаторы (большею частью из «Единой России», один же, ульяновский, Алексей Русских, — из коммунистов) от дебатов отказались единогласно, а сенатор Перминов назвал это «осознанным и прагматичным подходом», — фраза, которую хочется, ей-богу, вставить в рамку и подать в приёмную любого присутствия как образец слога. Кандидаты от КПРФ в семи из восьми мест на дебаты, впрочем, ходят исправно, эсеры — не менее чем в пяти, отчего сцена дебатов напоминает уездный трактир, где половина гостей явилась, а хозяин заведения, отобедав заранее и наперёд зная меню, изволил остаться дома «по причине занятости результатами». Тут, помнится, приходил ко мне сосед, Иван Кузьмич, человек простодушный до крайности, и рассказывал, как ходил в присутствие узнавать о дебатах: «Помилуйте, — говорит чиновнику, Петру Сидоровичу, — да как же так, самого главного лица и не будет?» А тот ему, не поднимая головы от ведомости: «Оно, сударь, лицо занятое, у него приёмные часы, а дебаты — дело не по чину. Вы бы лучше результатами интересовались». — «Да где ж их взять, результаты-то?» — «А это уж не в приёмные часы», — отвечал Пётр Сидорович и придвинул новую бумагу, показывая, что разговор окончен по всей форме.

Вот и весь анекдот, а смеяться, право, не над чем, потому что логика тут выведена до полного своего завершения: раз лицо значительное, то ему дебатировать не по чину, а по чину — только принимать поздравления да подписывать ведомости; и чем выше кабинет, тем меньше в нём слышно живого голоса, а больше шелеста бумаги, что, по совести сказать, для канцелярии самое подходящее состояние. Эх, господа! Вся жизнь наша устроена, как уездное присутствие: не человек виноват, что молчит, а место такое — оно самим устройством своим велит держать язык за зубами и отвечать только результатами, а мы, простаки, всё ждём разговора там, где положен лишь доклад да печать.

Случилось, господа, дело, которое, будь оно рассказано в уездном собрании, вызвало бы недоверчивое покачивание голов: Великобритания и Германия, две державы, друг другу не чета по характеру, но схожие в решительности, пообещали Украине ракеты Patriot к зиме — и не на словах, заметим, а с бумагами и суммами, как в казённой смете. Британцы выделяют сто миллионов фунтов стерлингов (что по нынешнему курсу составляет примерно сто семнадцать миллионов евро) — и туда войдут не только упомянутые ракеты, но и зенитные комплексы, крупнокалиберные снаряды, а также беспилотники, будто в один воз впихнули всё имущество небогатого, но хлопотливого помещика. Немцы же, в лице министра обороны Бориса Писториуса, объявили, что передадут ракеты из собственных запасов, и притом «в срочном порядке» (слова эти, надо полагать, произнесены были с той серьёзностью, с какою у нас объявляют о ревизии), присовокупив, что подготовка к зиме есть «высший приоритет», требующий «решительных и немедленных действий» — фраза, звучащая внушительно, хотя, если вдуматься, всякий приоритет у нас в канцеляриях объявляется высшим, кроме того, который висит на бумаге уже третий год без движения. А тем временем европейские страны, как сообщают источники Bloomberg, доканчивают план, как бы половчее скинуться на программу с названием PURL и купить у американцев те же самые перехватчики, которые составляют, по всему видать, самый хребет украинской обороны от неба; и тут-то, господа, вспоминается один случай, бывший, сколько я слышал, в NN-ском уездном собрании, где Иван Кузьмич, человек, скажем прямо, не из хитрых, но всегда попадающий вопросом в самую сердцевину дела, спросил у Петра Сидоровича, зачем это, ежели у одного амбар полон зерна, а другой голодает, всё дело устроено так, что голодающий должен ещё и покупать проценты у полного, да кланяться, да ждать до зимы, — на что Пётр Сидорович, помолчав со значением, налил себе чаю и ничего не ответил, а собрание, как один человек, тоже замолчало, и в этом молчании, господа, было куда больше смысла, чем во всех протоколах, вместе взятых.

Сам же Зеленский, как известно из газет, просил всего пять процентов от американских складов — процент, прямо скажем, скромный, будто чиновник, который просит не повышения, а только чтобы жалованье выдавали в срок, — и обещал, что при десяти процентах уничтожит все баллистические ракеты противника, чем поставил арифметику в неловкое положение, ибо она, бедная, привыкла к пропорциям попроще. Эх, господа! Вся жизнь наша устроена, как ярмарка, где каждый торгует не своим товаром, а чужим одолжением, и просит не по нужде, а по счёту в пять либо десять процентов, — кем расставлены эти ряды и почему нужно всякий раз ждать до зимы, неизвестно ни мне, ни Ивану Кузьмичу, ни, надо полагать, самому Петру Сидоровичу; а живём же, и даже, представьте, кое-как перезимовываем.

Итак, господа, свершилось дело, достойное занесения в летописи всякого благоустроенного государства: Министерство иностранных дел, не мешкая и не советуясь ни с кем, кроме собственного канцелярского усердия, объявило о закрытии генерального консульства Германии в Петербурге — и всё это, заметим, с формулировкой столь чинной и столь округлой («в связи с недружественными действиями германской стороны по закрытию генконсульства России в Бонне»), что читатель, дошедший до конца фразы, испытывает то же чувство, какое испытывает уездный писарь, перечитавший собственный рапорт и не понявший, что он, собственно, написал. Дипломатической миссии предписано прекратить всякую деятельность до восемнадцатого сентября, а всем чиновникам её — а чиновник, где бы он ни служил, будь то Бонн или Петербург, всё равно чиновник, и покидает насиженное место с той же тоскою, — покинуть пределы России в срок, назначенный со всей строгостью, словно речь шла не о людях, а о партии залежавшегося на складе товара, которую велено вывезти к сроку под опись; и здесь, кстати, нельзя не вспомнить историю, случившуюся, если верить одному приятелю моему, в самом Бонне не то в позапрошлом, не то в запрошлом году, когда советник Иван Кузьмич, сидя за чаем с секретарём Петром Сидоровичем, рассуждал деловито, точно о поставке сукна в казну: «А что, Пётр Сидорович, коли мы у себя закроем консульство, у них там тоже закроют?» — «Как не закрыть, Иван Кузьмич, — отвечал тот, отставив стакан, — закон вежливости: должок платежом красен, обида обидою, консульство консульством». — «Так, может, — говорит Иван Кузьмич, подумав, — не станем закрывать, и они не закроют?» — на что Пётр Сидорович, укоризненно покачав головою, заметил, что это было бы уже вовсе против порядка, ибо вежливость требует именно взаимности в делах неприятных, а не в приятных, и тем разговор их и кончился, ничего решительно не решив, но зато с полным соблюдением приличий.

Эх, господа! Вот и стоит теперь целое здание, при флаге и вывеске, само по себе никому не досадившее, ни с кем не бранившееся, — а обречено закрыться и опустеть по причине, которая объясняется исключительно тем, что где-то далеко закрылось другое здание, столь же безобидное; и глядя на это, поневоле думаешь, что вся дипломатия мира устроена по образцу той канцелярии, где два столоначальника, обидевшись друг на друга неведомо за что, принялись поочерёдно запирать двери своих присутствий, покуда весь этаж не остался без дела, без службы и без всякого объяснения, кому от этого стало лучше. А коли спросить, зачем всё это, — так ведь и не ответят вразумительно, а только вздохнут да скажут: положено так, — и в этом «положено так» весь смысл и весь порядок нашей многотрудной жизни, которую, при всей её нелепости, всё же приходится уважать, ибо иначе-то как-то и жить бы вовсе не привелось.

Вот, господа, свеженькая историйка, а надобно вам сказать, что прилетели в Москву два американца — господин Уиткофф и господин Кушнер, оба, по словам самого Трампа, переговорщики отменные, чуть ли не первейшие в своём деле, — и привезли, изволите видеть, предложеньице закончить войну, будто это узелок с гостинцами, а не дело государственной важности. Сегодня, слышно, разговор с Путиным предстоит, и Трамп-то и сказал (я, признаюсь, вычитал это между чашкой чаю и куском кулебяки — очень уж жирная была, а масло превосходное, у нас такого масла давно не видывали), что «есть хорошие шансы» договориться, — как будто варенье варит и пробу снимает: не докипело ли, не переложил ли сахару. И вот тут, право, вспомнился мне один случай, произошедший с моим знакомым, Петром Сидоровичем, человеком степенным, у которого на окне всегда стояла банка вишнёвого варенья — не для еды, а так, для порядка, чтобы муха на скатерть не садилась одна, а имела компанию: летит муха, глядь — варенье, и уж не одна кружит, а с приятельницей. Так вот, приехал к Петру Сидоровичу сосед его, Иван Кузьмич, тоже человек не спешащий, и говорит: «Слышал, Пётр Сидорович, ты дело с соседом своим уладить хочешь, тем, что через плетень всё коня гоняет?» А тот отвечает, не отрываясь от самовара: «Есть хорошие шансы, Иван Кузьмич, есть. Пошлю к нему двух ребят своих — авось столкуются». — «А коли не столкуются?» — «Так пошлю ещё двух. Дело-то не спешное, самовар всё равно кипит».

Эх, господа! Пустячок, а приятно: два человека летят через океан с предложеньицем, президент говорит, что шансы хорошие, самовар кипит, муха жужжит на варенье — и всё как-то само собою идёт, никто никуда не торопится, а дело, глядишь, и сладится, а не сладится — так хоть чаю успеем напиться. Довольно с нас и того.

В поселке Пробуждение Саратовской области, надлежит доложить со всей канцелярской обстоятельностью, приключилось дело весьмя тёмное: некий мотоциклист, лица которого никто, разумеется, не запомнил (заметим, однако ж, что лиц у нас в присутственных местах вообще не запоминают, будь то лица преступников или лица начальства), выпустил в военного человека не менее двух пуль, а затем открыл огонь и по водителю, который, к чести своей, успел спрятаться, словно писарь при виде ревизора. Раненым оказался генерал-майор Николай Варпахович, командир 22-й тяжелой бомбардировочной авиационной дивизии дальней авиации ВКС РФ — дивизии, надо заметить, известной и деятельной, регулярно наносящей удары по Украине, — сам же генерал был госпитализирован в тяжелом состоянии, и на этом, собственно, входящий номер дела заканчивается, а вот что странно: мотоциклист исчез так же аккуратно, как исчезает казённая бумага из папки, если её вовремя не подшить. По этому самому случаю в уездной, то есть областной, канцелярии сошлись для сверки показаний два столоначальника, Иван Кузьмич и Пётр Сидорович, и первым делом стали искать улику — некую пуговицу, будто бы оторванную во время происшествия и приложенную к делу под входящим номером, который, впрочем, никто вспомнить не мог. «Была пуговица, Пётр Сидорович, ей-богу была!» — уверял Иван Кузьмич, роясь в бумагах. «Была, да только чья — от шинели или от мундира — этого мы установить не можем, а без сего установления пуговица — уже не улика, а так, пустяк», — отвечал Пётр Сидорович со всей строгостью служебного лица, и оба они спорили до вечера, пока не выяснилось, что пуговица, равно как и расписка о её приёме, куда-то запропастилась, — папка захлопнулась.

Эх, господа! Хорошо ещё, что генерал — не пуговица, его хотя бы в госпиталь доставили исправно, а не потеряли по дороге между отделами; но что ж поделаешь, коли у нас в присутственных местах пропадает решительно всё — от улик до преступников, — так уж устроена жизнь наша канцелярская: составляют бумагу с точностью до последней запятой, а потом теряют её же самую с той же добросовестностью, и остаётся лишь смириться, вздохнуть да пойти пить чай, благо чайник, по счастью, ещё никуда не пропал.

Вот, господа, извольте: второе сентября, день, можно сказать, ещё вчерашний, а уже четвёртый случай — и это ли не удивительное умножение, коему позавидовал бы любой уездный счетовод! В Чебоксарах первого сентября нашли тело — девочка пятнадцати лет, а рядом, как выяснилось, был её же ровесник, школьник, и провод от зарядки, вещица самая обыкновенная, каких у каждого по три штуки в ящике валяется без всякого умысла и назначения. А накануне — в Новой Москве пятиклассник напал было на учителя, в Красноярске девочка бросилась на учительницу с ножом, в Башкирии мальчик порезал одноклассника — и всё это, заметьте, не за месяц, не за неделю, а за какие-то два дня, будто мухи к осени вдруг ожили и забились о стекло с удвоенной силой, зная, что скоро всё равно конец. Иван Кузьмич, встретив Петра Сидоровича у канцелярии, где обыкновенно судачили о ценах на овёс, вздохнул: «Слыхал?» — «Слыхал», — ответил Пётр Сидорович. «Провод от зарядки», — прибавил Иван Кузьмич, будто это слово всё объясняло. «От зарядки», — повторил Пётр Сидорович. Помолчали. Хотели, по обыкновению, сказать что-нибудь остроумное про нынешние нравы, про то, что в их время, дескать, дети играли в бабки, а не бог весть что творили — да не сказали. Стояли, глядя друг на друга, и оба чувствовали, что шутка тут не идёт, слова не подбираются, будто кто-то заранее вырвал из разговора самую нужную страницу.

И вот, поразмыслив, скажу я вам: странная эта ярмарка — жизнь наша, только на этой ярмарке к вечеру не бойкий торг, а разъезд, телеги скрипят пустые, лавки закрываются одна за другой, и никто уже не кричит «а вот кому!». Эх, господа. Всякая бумажка, всякий пустяк — зарядка, нож, чей-то тихий обед в школьной столовой — лежит себе смирно, ни в чём не замечен, а потом вдруг оказывается на самом дне какой-то скверной истории, и разбираться, кто виноват — провод ли, ученик ли, время ли — так же бессмысленно, как искать в уездной канцелярии виновного в пропавшей ревизской сказке. Скучно жить на этом свете, господа.

Господин Зеленский, президент, надо полагать, весьма озабоченный, объявил вдруг всем авиакомпаниям, всем страховщикам, всем, кто ещё пользуется российскими аэропортами (а таких, признаться, до сих пор находилось немало, что само по себе странно), что небо российское становится опасным совершенно, и де-факто будет закрываться, хотя де-юре, заметьте, никто его закрывать не приказывал. Украина, сказал он, гражданской авиации не угрожает, ни одному самолёту зла не желает — просто дроны будут летать, и это, дескать, нужно учитывать. Странно, однако ж, как это небо, штука бескрайняя, испокон веков ничьим строгостям не подчинявшаяся, вдруг сделалось предметом объявления, вроде как в уездной канцелярии вывешивают: «По причине ремонта — не входить». А ведь ещё третьего дня в том же небе летали как ни в чём не бывало, и вот встретились на почтовой станции Иван Кузьмич да Пётр Сидорович, и один другому: «Слышал, небо-то закрывают?» — «Как закрывают? Небо-то не дверь». — «А вот, говорят, дроны там». — «Ну дроны — это одно дело, а небо всё-таки одно на всех, как же его закрыть?» — «А оно, вишь, само закрывается, дескать, война развязана — оно и закрывается, как ставень от ветра». И оба призадумались, и обоим сделалось не по себе, будто муха, что билась в стекло канцелярии, вдруг замолчала, и перья все замерли, и никто не скрипнул, и от этой-то тишины стало вдруг тревожнее, чем от всякого скрипа.

Вот вам и анекдот, господа, да не весёлый: небо закрывается, а ключей-то от него ни у кого не спросили, и висит оно, как объявление без подписи, — понимай кто как хочет. Эх, господа! Всё-то у нас на свете висит на неопределённых объявлениях: то дорога закрыта, а шлагбаума нет, то небо закрывается, а замка не видать, — и стоишь себе перед этой пустотой, гадая, ехать или не ехать, лететь или не лететь. А к чему бы всё это, господа, неизвестно, и оттого-то и неспокойно.

Господа, дело, о котором пишу, поступило, надо полагать, по инстанции самой высшей, ибо касается предметов государственных — консульства, беспилотника и некоторого аэропорта в городе Лейпциге, куда, как значится в бумагах, летал некий снаряд со взрывчатым веществом, и сделано это было, по заключению следствия, по поручению России, — заметим, однако ж, что заключение это составлено с обстоятельностью, достойной уездного стола, но без единого свидетеля, который бы своими глазами видел означенное поручение. Министр Александер Добриндт, лицо, надо полагать, весьма озабоченное, подал бумагу о причастности; министр же Йоханн Вадефуль, не отставая от товарища, распорядился консульство в Бонне закрыть восемнадцатого сентября, договор о Русском доме в Берлине расторгнуть, послу явиться в министерство для объяснений, а Европейскому союзу предложить ввести некоторые взыскания — и всё это, заметим, изложено по пунктам, аккуратно, как в описи присутственного места после ревизии, а вот что странно — самого беспилотника, того самого, из-за которого весь сыр-бор, в описи как-то не находится: ни обломка, ни винтика, ни даже пуговицы с его мундира, если таковой у беспилотника мог быть. Дело в том, что столоначальники в подобных случаях сходятся не для того, чтобы найти виновного, а чтобы сойтись во мнениях, — и вот представьте себе Ивана Кузьмича и Петра Сидоровича, чиновников особых поручений, которые сидят друг перед другом с папками и сверяют показания: «А у вас, Пётр Сидорович, в акте сказано — дрон летел», — говорит Иван Кузьмич. «Как же не летел, — отвечает Пётр Сидорович, — коли у меня в графе «средство передвижения» записано «беспилотное», а у вас что записано?» — «У меня записано «предположительно», — говорит Иван Кузьмич, — а улика при сём одна: пуговица от неустановленного мундира, найденная неизвестно где неизвестно кем». И оба заглядывают в свои папки, и оба находят там пуговицу, и оба долго молчат, потому что пуговица эта, изволите видеть, у каждого своя, а сходство между ними подозрительное, но недоказуемое. Дело.

Эх, господа! Пуговица нашлась у обоих, а беспилотника не нашлось ни у кого, — и в этом, признаться, вся соль нашей ревизии: улика есть, виновного нет, а бумага движется своим ходом, будто сама себя пишет. Так уж устроены присутственные места — что ни возьми в опись, всё имеет обыкновение куда-то пропасть, кроме, разве что, самой описи, — и с этим, друг мой читатель, остаётся только смириться, как смиряется столоначальник перед графином, который стоял полный, а к обеду оказался пуст, и никто, решительно никто, не видел, куда делось содержимое.

Вот, господа, какая новость дошла до нас, словно письмецо от дальнего родственника, — сеньор Лионель Месси, футболист аргентинский, тридцати девяти лет от роду, обладатель восьми «Золотых мячей» (число, замечу, само по себе способное вскружить голову любому уездному коллекционеру), объявил, что более за сборную свою играть не будет. И как объявил-то — с достоинством, с грустью, будто помещик, прощающийся с любимой усадьбой: дескать, решение причиняет боль, но время пришло, а решился он после того, как в финале мирового чемпионата уступили они испанцам, да ещё отец его умер, — и тут уж, читатель, ни один суд не осудит человека за усталость. А ведь дебютировал он в сборной ещё в году пятом, забил сто двадцать пять голов в двухстах семи матчах — цифра, скажу вам, такая, что в иной канцелярии за целый год бумаг меньше исходящих напишут; и вспоминается мне тут, как встретил я недавно старика одного, Пахома Ильича, что сиживал у нас в трактире за самоварчиком и всё вздыхал: «Эх, — говорит, — было время, была этакая пора, вот годов, дай бог памяти, то ли в шестьдесят третьем, то ли в семидесятом, арбузы были такие сахарные, что нож сам скользил, и настоечка на вишенке стояла до вторых петухов, и сидели мы, бывало, компанией — и не спешили никуда, потому что спешить-то тогда было ещё не в моде»; и путался он в годах безнадёжно, а никто его не поправлял, потому что не в годах ведь было дело, а в том тепле, что за столом тем разливалось, — а теперь и того нет.

Так и с футболом этим заграничным, господа: играл человек двадцать лет, забивал голы, поднимал кубки — и вдруг взял да и сложил всё это в узелок, как старую скатерть после праздника, и отложил в сторону. Смешно даже, ежели вдуматься по-нашему, по-уездному: будто чиновник, дослужившийся до статского советника, вдруг подаёт в отставку не по немощи, а просто потому, что пора. Эх, господа! Вся жизнь наша — тот же самый стол с самоваром: сидим, вспоминаем арбузы да настоечки, а потом встаём и уходим, и стол ещё долго стоит пустой, — одно утешение, что сиживали же мы за ним, и сиживали хорошо.

В городе У., то есть, заметим, в республике Бурятии — но не станем уточнять, в каком именно уезде её, дабы не обидеть прочие, не менее достойные, — случилось происшествие, о котором рассказывать нужно с толком и не спеша. Депутат Народного Хурала, а по совместительству кандидат в Госдуму от партии коммунистов, некий Баир Цыренов (фамилия, надо полагать, местная, звучная, как бубенец на дуге), выпустил на местном телевидении агитационный ролик — всего пятнадцать секунд, короче, чем читается акт ревизии, — и напихал туда столько вопросов, что впору собирать не голоса избирателей, а комиссию по расследованию. «Когда закончится СВО?» — спрашивает ролик. «Зачем блокировать интернет?» — спрашивает ролик. «Как жить с такими налогами?», «Почему всё дорожает?», «Зачем нужен утильсбор?» — и в конце сам Цыренов, будто подводя итог ярмарочному крику, произносит: «Власть — народу. Миру — мир». И что удивительнее всего, господа: ролик этот, вопреки всякому канцелярскому обыкновению, с эфиров пока не сняли — хотя партию «Яблоко», единственную, кто про мир говорил открыто, с выборов сняли давно, а в иных губерниях самое слово «мир» стали вымарывать из агитации, как неблагонадёжную запись из ведомости. Отчего же одному дозволено, а другому нет — этого мы сказать не можем; тут, видно, пропала графа, и заполнять её никто не торопится. Иван Кузьмич, встретив на ярмарке Петра Сидоровича, тоже об этом заговорил: «Скажи, братец, — говорит, — почему одному кричать "мир" можно, а другому нельзя?» Пётр Сидорович помолчал, пожевал губами, посмотрел на небо и сказал: «А сегодня, кажется, к вечеру дождь будет». Иван Кузьмич хотел было переспросить, да махнул рукой — видно, понял, что дождь надёжнее всякого ответа.

Тут, признаться, самое любопытное место рассказа — отчего одним дозволяется говорить о мире, а другим не дозволяется вовсе — и здесь мы вынуждены умолкнуть, ибо что бы сие значило, знать не можем: то ли графа не заполнена, то ли лист затерялся при переписке. Шутка же во всём этом ровно такая, какую позволяет себе всякий уездный обыватель: если ролик о пятнадцати вопросах идёт в эфире свободно, а слово «мир» в устах соседней партии — уже преступление, то, надо полагать, дело не в слове вовсе, а в том, кто его произносит и с какой интонацией кланяется начальству. Эх, господа! Вся жизнь наша — ярмарка, где ряды расставлены неизвестно кем и неизвестно по какому уставу: один торгует открыто и его не трогают, другой шепчет то же самое — и лавку сносят. Отчего так заведено — сказать мы не берёмся, знаем только, что живём же, и даже, чего доброго, к вечеру дождь будет.

Вот, доложу я вам, происшествьице — совсем небольшое, а всё же занятное, вроде мушки, что сядет на скатерть посреди чаепития и глядит на вас так, словно у неё дела поважнее вашего самовара. The Economist — газета, надобно вам сказать, аглицкая, солидная, из тех, что пишут медленно и с расстановкою, будто дьячок в церковные книги, — поведала со слов неких безымянных источников (а таковых источников в нынешней журналистике, я замечу, что мух в летний полдень: роятся, а поймать нельзя), что хозяин Кремля объяснил своим приближённым необходимость продолжать войну самым домашним манером — страхом, что его, изволите видеть, «повесят». И вот, чтобы дело это, стоящее уже четыре с половиной годочка на одном месте, будто телега в грязи после дождя, всё же сдвинулось хоть на вершок в сторону Донбасса, решился он, по словам издания, на мобилизацию ещё трёхсот-четырёхсот тысяч душ. Тут, знаете, вспомнился мне Пётр Сидорович, помещик из-под Мырятина, человек тучный и до крайности осторожный, который держал у себя на псарне цепного пса единственно из страха, что кто-нибудь его самого, Петра Сидоровича, покусает; а надобно вам сказать, псу от этого не было ни радости, ни лишней косточки — только цепь потяжелела. Как-то заехал к нему Иван Кузьмич, сосед, человек лёгкого нрава, откушать варенья, и, поглядев на пса, спросил: «Что ж ты, батюшка, всё цепь ему добавляешь?» — «А как же, — отвечал Пётр Сидорович степенно, разливая чай, — не добавлю цепи, так он меня же и укусит первый, из недосмотра-с». — «Так он ведь на цепи и без того сидит четыре с половиной года и никого не покусал». — «Вот то-то и оно, — вздохнул помещик, — оттого и добавляю».

Эх, господа, вот и вся историйка: где страх, там и цепь длиннее, а собака всё та же. Пустячок, а приятно — и довольно с нас, покуда самовар не остыл да брика не растрясла последнее варенье по дороге.

В городе Лиме, что в державе Перу (месте, надо полагать, весьма отдалённом от наших палестин, но, как оказалось, не столь уж далёком от общих человеческих напастей), собрались родственники мужчин, завербованных, как выражаются в тамошних газетах, «обманным путём» в российскую армию. Обещали работу — оказалось, контракт; обещали жалованье — оказалось молчание: связь обрывалась внезапно, будто чиновник за столом вдруг захлопнул книгу и вышел пить чай. Из четырёхсот пятидесяти девяти перуанцев одиннадцать уже погибли, сто четырнадцать пропали без вести, трое в плену, а посольство российское отвечает с достоинством, свойственным всякому уездному присутствию: контракты, дескать, подписывали осознанно, риски знали заранее — точно человек, идущий за квасом, заранее осведомлён о возможности утонуть в бочке. И вот, представьте себе, господа, разговор двух приятелей — Ивана Кузьмича и Петра Сидоровича, — случившийся, как водится, за самоваром. «А скажи, Пётр Сидорович, — молвил Иван Кузьмич, задумчиво помешивая ложечкой, — отчего это человека всегда манят работой, а привозят на войну? Ведь объявление одно, а адрес совсем другой». Пётр Сидорович пожал плечами, отхлебнул чаю и ничего не ответил — да и что тут ответишь, помилуйте: молчание это было такое многозначительное, такое философское, что иной профессор не сказал бы умнее.

Тут, признаться, впору расхохотаться, если бы не было так грустно: ведь вербовщик — он, заметим, не сеятель, а скорее закупщик на ярмарке, только товар у него особого рода — люди, а расписки берутся не чернилами, а самой жизнью. Эх, господа! Устроена жизнь наша, право, как ярмарка в уездном городе: ряды расставлены неизвестно кем, торгуют не своим, а покупают — своей же головой; и стоит только зазеваться, купить по объявлению «работа за границей», как окажешься там, где и Ганы министр иностранных дел, говорят, уже просил Лаврова унять вербовщиков, да неизвестно, много ли в том проку. А кто расставил ряды на этой ярмарке и для чего — неизвестно решительно никому, ни в Лиме, ни у нас, — а живём же, господа, живём, и самовар всё так же кипит.