Восемнадцатого сентября, в первый день голосования, по всей матушке-России случилось происшествие, достойное пера самого дотошного уездного летописца: более тысячи трёхсот наблюдателей от партий «Яблоко» и КПРФ, явившись на избирательные участки с честными намерениями и, надо полагать, с бумагами подмышкой, были не допущены внутрь, словно нежданные гости на именинах у скупого помещика. От «Яблока» отвели триста пятьдесят душ, от КПРФ — девятьсот восемьдесят четыре, и заметьте, господа, цифры эти не с потолка взяты, а самые доподлинные. Всех превзошла Воронежская область, где не пустили целых четыреста восемьдесят одного наблюдателя от КПРФ — и всё, вообразите, из-за того, что подле подписи кандидата, список подавшего, не оказалось даты, будто дата эта — не пустая закорючка, а печать самого Государственного Совета. В Москве более сотни человек из списка Сергея Митрохина отвели по причине ошибок и неполноты в документах, в Ленинградской области отказали двумстам семидесяти девяти от КПРФ, в Санкт-Петербурге — семнадцати от КПРФ и двумстам пятидесяти от «Яблока», причём и «Справедливая Россия» пожаловалась на недопуск, но чисел, по скромности, не назвала. В Тюменской области более двухсот наблюдателей от КПРФ пострадали оттого, что списки их не пожелала принять система ГАС «Выборы» — механизм, надо думать, столь же капризный, сколь и всякая иная машина, придуманная человеком себе на мучение. А в Алтайском крае, в военном городке Сибирском, не допустили шестерых представителей КПРФ, да ещё в Архангельской области, на морской базе в Северодвинске, одного-единственного наблюдателя отвели от временного участка — казус вроде бы мелкий, а всё же для общей картины пригодный, как последняя капля в переполненной бочке.

Вот и вспоминается мне история, случившаяся в некотором уездном присутствии, о которой рассказывал мне один знакомец. Пришёл, дескать, Иван Кузьмич к секретарю Петру Сидоровичу с бумагой, всё честь по чести, только позабыл поставить число рядом со своей подписью. «Не могу пропустить, — говорит Пётр Сидорович, — бумага без даты, что человек без имени: ходит, а кто он — неизвестно». — «Помилуйте, — отвечает Иван Кузьмич, — да ведь я сам здесь стою, живой, при своей физиономии, чего же вам ещё?» — «Физиономия ваша к делу не пришита, — отвечает секретарь, — а вот дата пришита бы, кабы вы её поставили». И стоял Иван Кузьмич у порога, покуда день не сменился ночью, а дата так и осталась непоставленной — не по злому умыслу, а по той самой канцелярской логике, которая сама себя пожирает и сама же собою насыщается.

И надо заметить, что среди всей этой суматохи — списков непринятых, подписей недодатированных — фигурировала одна скромная подробность: дата рядом с подписью кандидата. Малость, казалось бы, из тех, что и не всякий писарь заметит, а обернулась она в Воронежской области причиною недопуска четыреста восемьдесят одного человека, будто число это подчинялось не арифметике, а какой-то канцелярской алхимии, где отсутствие крохотной цифры превращается в стену вышиной с крепостную.

Шутка тут проста, господа, и оттого особенно горька: систему, которая не приняла список по технической причине, винить так же бессмысленно, как ругать дверь за то, что она заперта, — ведь ключ-то потерян не дверью. Эх, господа! Вся наша канцелярская жизнь держится на этой самой дате: поставишь её криво или вовсе забудешь — и окажешься за порогом, будь ты хоть трижды прав по существу. Так уж устроено дело человеческое: не подпись решает, а число рядом с нею, а число, как известно, штука самая безобидная — до тех пор, пока не понадобится кому-то не пустить вас дальше порога.