Случилось, государи мои, дело такого рода, что всякий уездный секретарь, прочитав о нём, непременно покачал бы головой и перекрестился бы на всякий случай, хоть и без всякой мистики, а просто от изумления перед механикой мира сего. Господин Трамп, побеседовав по телефону с господином Путиным, объявил urbi et orbi, как говорится, то есть всему свету и собственному народу в частности, что Россия немедленно отгрузит более трёхсот тысяч тонн дизельного топлива на рынки американский и мировой, затем пятьсот тысяч тонн в течение ноября, миллион тонн после того, а там, смотря по возможностям нефтеперерабатывающих заводов, и три миллиона сверху — и всё это, по уверению его, должно привести цены на дизель к такому стремительному и рекордному падению, какого, надо полагать, не видели со времён основания республики. Министерство финансов американское тем временем выдало бумагу — лицензию временную, действительную, заметьте, до седьмого апреля тысяча девятьсот двадцать семь года, то есть документ степенный, с запасом, как у хорошего помещика, который и внукам оставляет на всякий случай. Кремль же в своём заявлении упомянул, что разговор касался и украинского урегулирования, и дел иранских, и отношений двусторонних, а Новак, вице-премьер, объявил, что ограничения на экспорт снимаются раньше срока — ограничения те самые, что ввести пришлось из-за ударов по заводам летом и осенью, и которые в последний раз продлевали тридцатого сентября, да, видно, не угадали.

И вспомнился мне тут случай, бывший в нашем уезде между Иваном Кузьмичом и Петром Сидоровичем. Сидел Иван Кузьмич, помещик небогатый, но хозяйственный, да и говорит соседу: «А дам-ка я тебе, Пётр Сидорович, сала с погреба — только не сейчас, а частями: сперва кусочек, потом другой побольше, а там, глядишь, и бочонок весь отдам, как погреб разгребу». — «Да ты же сам погреб спалил намедни», — удивляется Пётр Сидорович. «Спалил, — отвечает Иван Кузьмич с достоинством, — да ведь обещал! А обещание моё крепкое, вот тебе и бумага от станового, что обещание сие законно впредь до две тысячи двадцать седьмого года». Пётр Сидорович почесал затылок, взял бумагу, положил в карман и пошёл домой — то ли радоваться, то ли нет, сам не разобрал.

Вот и вся механика: сала ещё нет, погреб ещё дымится, а бумага уже готова и датирована на годы вперёд, будто чиновники наши, прежде чем сало отвесить, первым делом присягу составляют. Зеленский, сказывают, назвал это дело инвестицией в войну, аналитики же бормочут, что объёмы невелики и на ценах американских заправках скажутся не более, чем комариный укус на спине у вола, а Белому дому, мол, всё это нужно больше для публики — выборы, дескать, на носу, вот и пустили дыму, авось публика примет его за огонь.

Эх, господа! Вся жизнь наша — та же канцелярия: обещания выписываются загодя и с печатью, а исполнение откладывается до того дня, когда ремонт закончится, завод отстроится да и само обещавшее лицо, глядишь, сменится. И ведь что любопытно — никто не сердится особенно, все кивают, все берут бумагу в карман и расходятся по домам, потому что жизнь устроена так, что без бумаги скучно, а с бумагой всё же веселее, хоть сала в ней и нет ни фунта.