Господа, дело, о котором пишу, поступило, надо полагать, по инстанции самой высшей, ибо касается предметов государственных — консульства, беспилотника и некоторого аэропорта в городе Лейпциге, куда, как значится в бумагах, летал некий снаряд со взрывчатым веществом, и сделано это было, по заключению следствия, по поручению России, — заметим, однако ж, что заключение это составлено с обстоятельностью, достойной уездного стола, но без единого свидетеля, который бы своими глазами видел означенное поручение. Министр Александер Добриндт, лицо, надо полагать, весьма озабоченное, подал бумагу о причастности; министр же Йоханн Вадефуль, не отставая от товарища, распорядился консульство в Бонне закрыть восемнадцатого сентября, договор о Русском доме в Берлине расторгнуть, послу явиться в министерство для объяснений, а Европейскому союзу предложить ввести некоторые взыскания — и всё это, заметим, изложено по пунктам, аккуратно, как в описи присутственного места после ревизии, а вот что странно — самого беспилотника, того самого, из-за которого весь сыр-бор, в описи как-то не находится: ни обломка, ни винтика, ни даже пуговицы с его мундира, если таковой у беспилотника мог быть. Дело в том, что столоначальники в подобных случаях сходятся не для того, чтобы найти виновного, а чтобы сойтись во мнениях, — и вот представьте себе Ивана Кузьмича и Петра Сидоровича, чиновников особых поручений, которые сидят друг перед другом с папками и сверяют показания: «А у вас, Пётр Сидорович, в акте сказано — дрон летел», — говорит Иван Кузьмич. «Как же не летел, — отвечает Пётр Сидорович, — коли у меня в графе «средство передвижения» записано «беспилотное», а у вас что записано?» — «У меня записано «предположительно», — говорит Иван Кузьмич, — а улика при сём одна: пуговица от неустановленного мундира, найденная неизвестно где неизвестно кем». И оба заглядывают в свои папки, и оба находят там пуговицу, и оба долго молчат, потому что пуговица эта, изволите видеть, у каждого своя, а сходство между ними подозрительное, но недоказуемое. Дело.

Эх, господа! Пуговица нашлась у обоих, а беспилотника не нашлось ни у кого, — и в этом, признаться, вся соль нашей ревизии: улика есть, виновного нет, а бумага движется своим ходом, будто сама себя пишет. Так уж устроены присутственные места — что ни возьми в опись, всё имеет обыкновение куда-то пропасть, кроме, разве что, самой описи, — и с этим, друг мой читатель, остаётся только смириться, как смиряется столоначальник перед графином, который стоял полный, а к обеду оказался пуст, и никто, решительно никто, не видел, куда делось содержимое.