Извольте, господа, событие, которое, при всей своей канцелярской сухости, стоит того, чтобы его записать для потомства, ибо потомство наше, надо полагать, будет удивляться не менее нас самих. В Санкт-Петербурге, на Фурштатской улице, со здания германского генконсульства — учреждения, стоявшего там смирно с тысяча девятьсот семьдесят второго года, будто старый чиновник, дослужившийся до пенсии в одной и той же присутственной комнате, — сняли флаги: германский и тот, полосатый со звёздочками, европейский, а вместе с ними и герб. Немецким консулам велено покинуть Россию до восемнадцатого сентября — срок, назначенный с той канцелярской точностью, с какою у нас в уездах назначают срок подачи недоимок. А приключилось всё это оттого (и здесь, заметим, начинается самое любопытное), что где-то в Германии, на аэродроме Лейпциг-Галле, четвёртого августа обнаружили беспилотники со взрывчаткой возле украинского военно-транспортного самолёта, и немецкие власти, недолго думая, обвинили в этом Россию и закрыли в отместку русское консульство в Бонне да Русский дом науки и культуры в Берлине; Москва же, по закону всякой канцелярской переписки, ответила тем же — закрыла консульство германское в Петербурге да представительство Института Гёте. А в году две тысячи двадцать шестом, надобно добавить, немцы то и дело сообщали о попытках диверсий, приписывая их всё той же России, — последний случай был пятнадцатого сентября, когда обломки неведомого беспилотника нашли близ авиабазы Бундесвера Вунсторф под Ганновером.

Вот и представьте себе, господа, двух приятелей — Ивана Кузьмича и Петра Сидоровича, — сидящих, как это у нас заведено, за самоваром и толкующих о делах европейских, будто это дела их собственного уездного правления. «А что, Пётр Сидорович, — говорит Иван Кузьмич, отставив чашку, — коли у соседа моего гусь залетел на мой двор и напачкал, а я в ответ его собаку со двора прогоню, — кто ж тут виноватее?» Пётр Сидорович задумался, покрутил ус, но ответить не сумел, только развёл руками, как разводят их у нас в канцелярии, когда просят объяснить, куда пропала казённая сумма. «А герб-то, — продолжает Иван Кузьмич, — герб-то за что снимать? Он-то дрона не пускал». На это Пётр Сидорович и вовсе замолчал, углубившись в самовар, будто там, в кипящей воде, скрыт был ответ на все вопросы европейской политики, — да так и не вынырнул с ответом до самого вечера.

И вот, заметим, снимают в Петербурге герб германский с фасада — предмет, казалось бы, совершенно нейтральный, ни в чём не замешанный, никаких беспилотников не запускавший, ни аэродромов не охранявший, — а всё равно его снимают, как снимают в уездном присутствии старую вывеску, когда меняется начальство: то ли за провинности прежнего хозяина, то ли просто чтобы не пылилась.

Оно и смешно, и не смешно, господа: сидит герб пятьдесят три года на стене, никого не трогает, — а потом его снимают за дрон, до которого ему, гербу, дела было не больше, чем нашей уездной вывеске до петербургских интриг. Эх, господа! Вся политика европейская — та же ярмарка в провинциальном городе: кто-то запустил беспилотник, а расплачивается герб; кто-то обиделся на консульство, а закрывают дом культуры; и никто уже толком не помнит, с чего началось, — а ряды всё равно расставлены, и всякий торгует не своим товаром. Так и живём, господа, недоумевая, — да и, признаться, недоумевать нам, надо полагать, ещё долго.