Вот, господа, история, достойная того, чтобы её записать чернилами, а не карандашом, дабы потомство не усомнилось в подлинности происходившего. Юлия Навальная — дама, известная в определённых кругах не менее, чем иная губернаторша в своём уезде, — сговорилась с господином Максимом Кацем, человеком деятельным и, надо полагать, привыкшим составлять списки не хуже коллежского регистратора, и выпустили они видео на трубе (YouTube — так это называется у нынешней молодёжи, диковина заморская, вроде как в старину — фонтан говорящий на ярмарке) да завели сайт, где всякий кандидат в Государственную Думу расписан, точно жених в брачной конторе: карьера его, отношение к войне и к мобилизации, и — самое важное — за кого голосовать предпочтительнее. Фонд борьбы с коррупцией, учреждение серьёзное, призвало голосовать за кого угодно, кроме «Единой России», ежели та наберёт свои законные пять процентов, а Кац, как человек практический, шепнул отдельно: лучше, дескать, за «Новых людей». Список этот разложен и на сайте самого Каца, и в некоем боте под названием «Умное голосование» — слово хитрое, будто нарочно придуманное, чтобы всякий почувствовал себя не глупее прочих. Навальная же изволила заметить, что работа над списком велась не в одиночку, а с Кацем совместно, и что компромисс дался нелегко, но зато вышел на славу; а Кац со своей стороны прибавил, что говорили долго, что большинство согласилось, а кто не согласился — тот хоть и поворчал, а перечить не стал. Партия же «Яблоко», особа гордая и в компромиссах не замеченная, издала собственную инструкцию: голосовать исключительно за неё, никого более не жаловать, а коли яблочника в бюллетене не сыщется — поставить две галочки, дабы бюллетень испортить чисто, аккуратно, без греха на душе.

И вот припомнился мне тут случай, бывший — так, к слову — в нашем уездном собрании, когда выбирали старосту богадельни. Иван Кузьмич, человек рассудительный, подошёл к Петру Сидоровичу и говорит: «Пётр Сидорович, ты за кого?» А тот отвечает: «Я, батюшка, за Прошку хотел, да раздумал — говорят, плох, — так теперь думаю за Мокея». — «А коли Мокея не будет в списке?» — «Тогда, — говорит Пётр Сидорович, — я лучше два раза перечеркну бумажку крест-накрест, чтобы уж и вовсе никому не досталось, а то обидно как-то — своим голосом чужого человека в старосты выбирать». Иван Кузьмич подумал-подумал и говорит: «А ты знаешь, голубчик, ведь этак твой голос всё равно пропадёт, что за Мокея, что крест-накрест». — «Знаю, — отвечает Пётр Сидорович со вздохом, — да зато совесть моя чиста, точно бумажка эта самая, только испорченная».

Так и рассудили тогда в богадельне, что голос — оно вещь такая: хочешь употреби с толком, хочешь испорти назло, а богадельня всё равно будет стоять на прежнем месте и старосту себе найдёт, хоть бы и без всякого списка. Эх, господа! Вся жизнь наша — большая ярмарка в провинциальном городе: кто торгует голосом с умом, кто сгоряча портит его назло, а рыночная площадь после закрытия лавок остаётся всё та же, только слегка захламлённая обёртками от чужих намерений.