Случилось, господа, дело такого свойства, что перо само собою тянется к чернильнице, а рука не спешит: ибо всякий, кто в Перовском районном суде города Москвы бывал хоть по мелкому делу, знает, как там пахнет сургучом и как медленно там движутся бумаги, — а тут не бумага, а человек. Александра Кынева, политолога и знатока по выборам, человека, надо полагать, привыкшего считать проценты и голоса с той же аккуратностью, с какой уездный землемер считает саженные столбы, отправили в СИЗО по статье о незаконном обороте наркотиков — пункт «г» части четвёртой статьи 228.1, с наказанием от десяти до двадцати лет, — сумма, от которой в глазах темнеет, как от долгого чтения канцелярского циркуляра. Вину свою он не признал; адвокат его, Михаил Бирюков, сообщил, что задержали Кынева двадцать четвёртого сентября, и не без участия сотрудников ФСБ — деталь, которую в ином месте сочли бы пустячной, а здесь она отчего-то тяжелее всего остального. Возглавлял он аналитический отдел движения «Голос», занимался мониторингом избирательных кампаний, а в феврале две тысячи двадцать шестого года Минюст внёс его в реестр «иностранных агентов» — бумажка, казённая, невеликая, вроде справки о прописке, но именно из таких бумажек, заметим, и складывается судьба человека, как дом складывается из кирпичей, один другого не отличнее.

После выборов в Государственную Думу, что прошли восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого сентября, Кынев напечатал доклад с названием почти торжественным — «Согласованная конкуренция» — и много говорил об итогах: что без «рисовки» явка составила бы примерно сорок процентов, а результат «Единой России» — до тридцати пяти, и называл кампанию самой несправедливой и зарегулированной думской из всех, что видел. Хвалил при этом партию «Новые люди» — хвалил, надо сказать, безо всякой корысти, как хвалят хороший урожай у соседа. И вот стоит перед глазами эта самая справка о реестре иностранных агентов, тонкая бумажка, — и думаешь: не она ли и решила дело, как решает иной раз судьбу мужика подпись волостного писаря, поставленная не глядя.

Рассказывают в наших краях, будто жили два чиновника — Иван Кузьмич и Пётр Сидорович, оба в чине незавидном, оба служившие по канцелярской части. Иван Кузьмич, встретив как-то Петра Сидоровича у присутствия, спросил: «А что, братец, слыхал, соседа-то нашего, аналитика, взяли?» — «Слыхал, — отвечал Пётр Сидорович, — да только за что взяли-то, не пойму: он всё цифрами занимался, ни рожь не сеял, ни в карты не играл». — «Мало ли, — сказал Иван Кузьмич, — цифры-то, брат, тоже бывают неугодные». Пётр Сидорович хотел что-то ответить, раскрыл рот, да так и закрыл его, не сказав ничего; и оба замолчали, глядя куда-то в сторону присутственного места, будто там кто-то умер, а хоронить пока не спешат.

Смешного тут, признаться, немного, а если и найдётся, то одно: что человека, всю жизнь считавшего голоса и проценты, обвинили в деле, где считать полагается граммы, — а грамм и процент, господа, хоть оба числа, да мера у них разная, и путать их — последнее дело для всякого честного счетовода. Эх, господа! Осенью, как известно, мухи слетаются к теплу человеческого жилья гуще, чем летом, — а к концу ярмарки народ в лавках редеет, шум стихает, и остаётся один пустой прилавок да ветер. Скучно жить на этом свете, господа.