Господин Зеленский, президент, надо полагать, весьма озабоченный, объявил вдруг всем авиакомпаниям, всем страховщикам, всем, кто ещё пользуется российскими аэропортами (а таких, признаться, до сих пор находилось немало, что само по себе странно), что небо российское становится опасным совершенно, и де-факто будет закрываться, хотя де-юре, заметьте, никто его закрывать не приказывал. Украина, сказал он, гражданской авиации не угрожает, ни одному самолёту зла не желает — просто дроны будут летать, и это, дескать, нужно учитывать. Странно, однако ж, как это небо, штука бескрайняя, испокон веков ничьим строгостям не подчинявшаяся, вдруг сделалось предметом объявления, вроде как в уездной канцелярии вывешивают: «По причине ремонта — не входить». А ведь ещё третьего дня в том же небе летали как ни в чём не бывало, и вот встретились на почтовой станции Иван Кузьмич да Пётр Сидорович, и один другому: «Слышал, небо-то закрывают?» — «Как закрывают? Небо-то не дверь». — «А вот, говорят, дроны там». — «Ну дроны — это одно дело, а небо всё-таки одно на всех, как же его закрыть?» — «А оно, вишь, само закрывается, дескать, война развязана — оно и закрывается, как ставень от ветра». И оба призадумались, и обоим сделалось не по себе, будто муха, что билась в стекло канцелярии, вдруг замолчала, и перья все замерли, и никто не скрипнул, и от этой-то тишины стало вдруг тревожнее, чем от всякого скрипа.

Вот вам и анекдот, господа, да не весёлый: небо закрывается, а ключей-то от него ни у кого не спросили, и висит оно, как объявление без подписи, — понимай кто как хочет. Эх, господа! Всё-то у нас на свете висит на неопределённых объявлениях: то дорога закрыта, а шлагбаума нет, то небо закрывается, а замка не видать, — и стоишь себе перед этой пустотой, гадая, ехать или не ехать, лететь или не лететь. А к чему бы всё это, господа, неизвестно, и оттого-то и неспокойно.