В городе Лиме, что в державе Перу (месте, надо полагать, весьма отдалённом от наших палестин, но, как оказалось, не столь уж далёком от общих человеческих напастей), собрались родственники мужчин, завербованных, как выражаются в тамошних газетах, «обманным путём» в российскую армию. Обещали работу — оказалось, контракт; обещали жалованье — оказалось молчание: связь обрывалась внезапно, будто чиновник за столом вдруг захлопнул книгу и вышел пить чай. Из четырёхсот пятидесяти девяти перуанцев одиннадцать уже погибли, сто четырнадцать пропали без вести, трое в плену, а посольство российское отвечает с достоинством, свойственным всякому уездному присутствию: контракты, дескать, подписывали осознанно, риски знали заранее — точно человек, идущий за квасом, заранее осведомлён о возможности утонуть в бочке. И вот, представьте себе, господа, разговор двух приятелей — Ивана Кузьмича и Петра Сидоровича, — случившийся, как водится, за самоваром. «А скажи, Пётр Сидорович, — молвил Иван Кузьмич, задумчиво помешивая ложечкой, — отчего это человека всегда манят работой, а привозят на войну? Ведь объявление одно, а адрес совсем другой». Пётр Сидорович пожал плечами, отхлебнул чаю и ничего не ответил — да и что тут ответишь, помилуйте: молчание это было такое многозначительное, такое философское, что иной профессор не сказал бы умнее.

Тут, признаться, впору расхохотаться, если бы не было так грустно: ведь вербовщик — он, заметим, не сеятель, а скорее закупщик на ярмарке, только товар у него особого рода — люди, а расписки берутся не чернилами, а самой жизнью. Эх, господа! Устроена жизнь наша, право, как ярмарка в уездном городе: ряды расставлены неизвестно кем, торгуют не своим, а покупают — своей же головой; и стоит только зазеваться, купить по объявлению «работа за границей», как окажешься там, где и Ганы министр иностранных дел, говорят, уже просил Лаврова унять вербовщиков, да неизвестно, много ли в том проку. А кто расставил ряды на этой ярмарке и для чего — неизвестно решительно никому, ни в Лиме, ни у нас, — а живём же, господа, живём, и самовар всё так же кипит.