Итак, господа, свершилось дело, достойное занесения в летописи всякого благоустроенного государства: Министерство иностранных дел, не мешкая и не советуясь ни с кем, кроме собственного канцелярского усердия, объявило о закрытии генерального консульства Германии в Петербурге — и всё это, заметим, с формулировкой столь чинной и столь округлой («в связи с недружественными действиями германской стороны по закрытию генконсульства России в Бонне»), что читатель, дошедший до конца фразы, испытывает то же чувство, какое испытывает уездный писарь, перечитавший собственный рапорт и не понявший, что он, собственно, написал. Дипломатической миссии предписано прекратить всякую деятельность до восемнадцатого сентября, а всем чиновникам её — а чиновник, где бы он ни служил, будь то Бонн или Петербург, всё равно чиновник, и покидает насиженное место с той же тоскою, — покинуть пределы России в срок, назначенный со всей строгостью, словно речь шла не о людях, а о партии залежавшегося на складе товара, которую велено вывезти к сроку под опись; и здесь, кстати, нельзя не вспомнить историю, случившуюся, если верить одному приятелю моему, в самом Бонне не то в позапрошлом, не то в запрошлом году, когда советник Иван Кузьмич, сидя за чаем с секретарём Петром Сидоровичем, рассуждал деловито, точно о поставке сукна в казну: «А что, Пётр Сидорович, коли мы у себя закроем консульство, у них там тоже закроют?» — «Как не закрыть, Иван Кузьмич, — отвечал тот, отставив стакан, — закон вежливости: должок платежом красен, обида обидою, консульство консульством». — «Так, может, — говорит Иван Кузьмич, подумав, — не станем закрывать, и они не закроют?» — на что Пётр Сидорович, укоризненно покачав головою, заметил, что это было бы уже вовсе против порядка, ибо вежливость требует именно взаимности в делах неприятных, а не в приятных, и тем разговор их и кончился, ничего решительно не решив, но зато с полным соблюдением приличий.

Эх, господа! Вот и стоит теперь целое здание, при флаге и вывеске, само по себе никому не досадившее, ни с кем не бранившееся, — а обречено закрыться и опустеть по причине, которая объясняется исключительно тем, что где-то далеко закрылось другое здание, столь же безобидное; и глядя на это, поневоле думаешь, что вся дипломатия мира устроена по образцу той канцелярии, где два столоначальника, обидевшись друг на друга неведомо за что, принялись поочерёдно запирать двери своих присутствий, покуда весь этаж не остался без дела, без службы и без всякого объяснения, кому от этого стало лучше. А коли спросить, зачем всё это, — так ведь и не ответят вразумительно, а только вздохнут да скажут: положено так, — и в этом «положено так» весь смысл и весь порядок нашей многотрудной жизни, которую, при всей её нелепости, всё же приходится уважать, ибо иначе-то как-то и жить бы вовсе не привелось.