Между нами говоря

С начала войны прошло три дня. По ощущениям — три месяца. Пока я путешествовала из состояния истерики в дереализацию и обратно, я пыталась найти что-то, за что смогу зацепиться, чтобы почувствовать хотя бы подобие почвы под ногами. Кажется, нашла.

Я думала о том, что у людей, которые прячутся в метро от обстрелов, нет возможности выйти на улицу и сказать, что они против войны. Их задача сейчас — выжить. Передо мной такой задачи (по крайней мере, пока) не стоит. Свою задачу я сейчас вижу в максимально возможном, с учётом всех моих обстоятельств, участии в антивоенной кампании. Мне хорошо знакомо ощущение тотального бессилия и бессмысленности любого протеста, но я так же хорошо знаю, что оно ложное. Делать можно многое: ходить на митинги, стоять в одиночных пикетах, размещать антивоенные лозунги на одежде, сумках, масках, расклеивать листовки, помогать задержанным, подписывать и распространять петицию. Любое осмысленное действие помогает справиться с паникой и растерянностью — я успела хорошо это прочувствовать на себе.

Мысль о том, что впереди долгий и трудный путь, который я хочу пройти, будучи способной выполнять свой гражданский и профессиональный долг, помогла мне снова начать заботиться о себе. Первые пару дней чувство, что на фоне войны ничего не имеет значения, и что думать о своём физическом и психологическом состоянии, когда в соседней стране умирают люди — эгоистично и неуместно, было таким сильным, что я ощущала даже что-то вроде мрачного удовлетворения от того, насколько мне хреново. Постепенно я смогла осознать, что от того, что я не могу нормально есть и спать, лучше никому не станет, а я рискую потерять свою способность быть полезной для окружающих и для того дела, которое мне сейчас видится приоритетным.

Я по-прежнему ощущаю, что будущее отменили, время съёжилось до сегодняшнего дня, планы, которые я строила ещё неделю назад, сейчас кажутся смешными. У меня не осталось надежды на то, что будет лучше. Но оказалось, что жить можно и без надежды. Главное — жить.

Пока я два дня собиралась с мыслями и формулировала этот пост, моё государство успело напасть на соседнее. Говорю «государство», а не «Россия», потому что моя Россия — мои близкие, соратники, единомышленники — ненавидят войну всем сердцем. Войну ведёт не Россия, войну ведёт государство, которому наплевать на своих граждан и на человеческую жизнь в принципе.

Я хочу выразить своё сочувствие и поддержку жителям Украины, среди которых есть очень близкие и дорогие мне люди. Хочу поддержать и своих сограждан, которые, как и я, испытывают ужас и ярость от происходящего. В тёмные времена мы можем опираться на свои ценности и продолжать жить свою жизнь, как бы это ни было трудно. Пока я могу говорить, работать и любить — я буду это делать. Потому что главное, что можно противопоставить войне и смерти — это жизнь и любовь.

Возобновила подписку на Нетфликс, чтобы посмотреть Pray Away — документальный фильм о практике так называемой «конверсионной терапии», о которой я в том числе буду рассказывать на завтрашней лекции. Конверсионная терапия строится на идее о том, что сексуальную и гендерную идентичность человека можно изменить, превратив его в цис-гетеро- образец нормативности, и принимает самые разные формы — от религиозных практик, описанных в фильме, до «залечивания» человека совершенно не нужными ему лекарствами и прочих псевдомедицинских издевательств.

Фильм сосредоточен вокруг лидеров религиозного движения Exodus, самопровозглашенных «бывших гомосексуалов», каждый из которых в какой-то момент понял, что больше не может обманывать себя и других, и раскаялся в содеянном. Сложный вопрос ответственности — герои фильма не только способствовали тому, чтобы более 700 тысяч людей (часть из которых впоследствии совершила самоубийство) подверглись насильственным и крайне вредным для психики практикам, но и, например, помогли в 2008 году принять поправку, запрещающую однополые браки на территории Калифорнии — фильм решает довольно однозначно: «пока в мире существует гомофобия, будут существовать и объединения, подобные Exodus», говорит в финале один из основателей движения. В целом, несмотря на то, что не всем героям фильма мне было легко сочувствовать, сама идея о том, что основная проблема заключается не в отдельных людях, а в общественных процессах, кажется мне довольно здравой. Exodus стал невероятно популярен в 80-х и 90-х благодаря тому, что на их «услуги» был огромный спрос: тысячи гомосексуальных и трансгендерных людей считали себя сломанными, неправильными, порочными, не могли примирить свои желания с верой, пытались найти способ справиться с тяжёлыми травмами, такими как смерть близких друзей от СПИДа — и когда они узнавали, что измениться возможно, что у них есть шанс стать «нормальными», они естественным образом хватались за этот шанс. Нет ощущения, что лидеры Exodus сознательно творили зло, нельзя и в прямом смысле назвать их мошенниками — они искренне верили, что конверсионная терапия работает, и сами же стали первыми жертвами своего учения. От этого смотреть фильм становится ещё страшнее — он работает как прямая иллюстрация фразы о дороге в ад, вымощенной благими намерениями.

Несмотря на то, что в 2013 году, после того, как всё громче стали звучать голоса людей, пострадавших от конверсионной терапии, движение Exodus было распущено, дело его живёт. Важную роль в Pray Away играет Джеффри МакКолл, «бывший гомосексуальный и трансгендерный человек», ныне действующий проповедник идей конверсионной терапии. К сожалению, из самого фильма понять мотивы и трудности Джеффри невозможно — он (по вполне понятным, пожалуй, причинам) не даёт ни одного глубокого интервью, вместо этого разговаривая лозунгами и цитатами из Библии. Впрочем, как и лидеры Exodus, он не кажется злодеем — скорее, он производит впечатление одинокого и запутавшегося в себе человека, который вместо того, чтобы решать свои внутренние конфликты, пытается поддержать своё шаткое самоощущение через одобрение других людей. Проблема в том, что от этого его действия не становятся менее разрушительными.

Pray Away вызывает тяжёлые чувства, но мне он показался очень важным — особенно учитывая тот факт, что конверсионная терапия, официально запрещённая во многих странах, процветает в России (и у нас это порой принимает куда более дикие формы, чем совместная молитва). Смотреть на это больно, но отворачиваться кажется неправильным.

#рекомендации

Готовясь к лекции об этике и специфике работы с ЛГБТК+ клиент_ками, которую я буду читать в следующий вторник в 18 часов по Москве (онлайн, бесплатно, зарегистрироваться можно по ссылке), думала о том, какие разные формы может принимать нетерпимость. Мы часто представляем себе гомофобию, трансфобию и другие предубеждения как проявления открытой ненависти в духе «всех геев нужно выслать на необитаемый остров и оставить там умирать». Но ненависть — это лишь один из вариантов того, как могут выглядеть предрассудки; снисходительное отношение («это просто такой этап»), неловкость при обсуждении квир-опыта или, наоборот, чрезмерное любопытство, от которого ощущаешь себя зверушкой в зоопарке, пренебрежение важными для человека, но непонятными собеседнику вещами вроде правильных местоимений — всё это может быть не менее болезненным, при этом «поймать» говорящего вроде бы не на чем: он же согласен принять тот факт, что ЛГБТК+ люди существуют, это ведь и есть толерантность, разве нет? Мне кажется, что помогающие практики несут особую ответственность за работу со своими предубеждениями, потому что иерархию и дисбаланс власти в терапевтических отношениях никто не отменял, и как бы мы ни пытались этот дисбаланс минимизировать, он все равно заложен в саму конфигурацию таких отношений, где один приходит к другому за помощью. При этом я не хочу винить и осуждать людей за само наличие предубеждений в их голове: мы все растём в патриархальной, сексистской, гомофобной и ксенофобной культуре, отовсюду слышим язык ненависти, с детства впитываем идеи о том, что «все равны, но некоторые равнее»; задача не в том, чтобы быть идеальным человеком без предрассудков, но в том, чтобы проводить постоянную работу по их выявлению и критическому осмыслению. Иногда это происходит через личный опыт: скажем, я вообще не замечала и не рефлексировала свою фэтфобию до тех пор, пока не начала лечиться от РПП. При этом есть вещи, с которыми я вряд ли когда-то столкнусь лично (например, с расизмом), но я всё равно могу стремиться к тому, чтобы развивать свою чувствительность к чужим контекстам, к чужому опыту угнетения. Более того, я вижу это принципиально важной частью моей работы как психотерапевтки.

К сожалению, со мной согласны далеко не все коллеги. Эта лекция родилась из обсуждений, которые я наблюдала в интернете и в которых участвовала лично: «Зачем писать, что я ЛГБТ-френдли? Я ведь психолог, значит, я по умолчанию толерантен»; «Это же просто слова, какая разница, говорю я “гомосексуальность” или “гомосексуализм”?» и всё прочее в этом духе. Многие специалисты считают себя «френдли» лишь на основании того факта, что они примерно знают о существовании квир-людей (не обязательно при этом зная само слово «квир») и готовы с этим самым существованием примириться; при этом идеи о том, что работе с уязвимыми группами надо учиться, что в жизни людей, подвергающихся стрессу меньшинств, есть своя специфика, напрямую влияющая на их психологическое благополучие, что, в конце концов, слова имеют значение, воспринимаются с трудом. И платят за это клиенты, которым в лучшем случае приходится за свои же деньги заниматься образованием своего терапевта, а в худшем — раниться о проявления открытой гомофобии и трансфобии вплоть до предложений «вылечить неправильную ориентацию/гендерную идентичность».

Я сама далеко не идеальна, в моей голове полно мусора, я осознаю, что самого факта моей принадлежности к ЛГБТ-сообществу недостаточно для того, чтобы быть компетентной в этой теме, и мне точно есть, чему учиться (например, весной я собираюсь пройти программу по работе с трансгендерными и небинарными людьми от «Центра Т»), но мне важно открыто говорить о своей союзнической позиции, в том числе — внутри профессионального сообщества; думаю, это минимум того, что я могу и должна делать в условиях жизни и работы в России в 2022 году.

«Здравствуйте, у меня проблема с тем что я ничего не чувствую, временами мне кажется, что меня не существует. Сколько себя помню, эмоции были очень яркими, особенно негативные, и зачастую я с большим трудом с ними справлялся. Последнее время бывает ощущение, как будто я не участвую в своей жизни, а просто наблюдаю откуда-то изнутри себя.»

Привет! Не могу утверждать наверняка, но по описанию ваше состояние похоже на деперсонализацию: для неё характерно чувство отчуждённости от самого себя, приглушенность или практически полное отсутствие эмоциональных реакций, нередко она сопровождается дереализацией — ощущением нереальности окружающего мира. Люди, подверженные состоянию деперсонализации/дереализации, описывают его по-разному: одни чувствуют, будто живут во сне, другие воспринимают окружающий мир как фильм или видеоигру, с трудом ощущают собственное тело, сомневаются в реальности своей личности, сталкиваются с искажениями визуального, слухового и тактильного восприятия. Несмотря на то, что люди с подобными симптомами часто боятся, что сходят с ума, деперсонализация не является психотическим расстройством; человек сохраняет воспоминания о том, что раньше чувствовал себя иначе, но лишается эмоционального доступа к этим воспоминаниям. Деперсонализация/дереализация может являться симптомом того или иного психического расстройства или выступать в качестве самостоятельного диагноза. Нередко она развивается в качестве реакции на сильный эмоциональный стресс или травматический опыт: не в силах справиться с интенсивностью переживаний, психика человека словно «отключает» возможность чувствовать, то есть это работает как защитный механизм. Вы пишете, что в прошлом испытывали эмоции такой силы, что с трудом могли их пережить — есть вероятность, что в какой-то момент эмоциональная перегрузка привела к диссоциации, отщеплению невыносимых чувств. Мне важно оговориться, что я могу лишь поделиться с вами своими предположениями — поставить точный диагноз и подобрать подходящую схему лечения может только врач-психиатр. К сожалению, не все врачи знакомы с этим расстройством (хотя оно не такое уж редкое — около 2% людей сталкиваются с хронической деперсонализацией), поэтому при возможности лучше уточнять заранее, насколько хорошо специалист ориентируется в этой теме.

Напоследок — небольшая подборка того, что можно почитать или посмотреть о синдроме деперсонализации-дереализации:
Отрывок из книги «Я не я: Что такое деперсонализация и как с этим жить (и сама книга)
История девушки с деперсонализацией, вызванной депрессией
Неудобные вопросы людям с деперсонализацией

#поговоритьобэтом

Небольшой анонс: во вторник 8 февраля в 22:00 по Москве расскажу об особенностях работы в экзистенциальном подходе для проекта «Клуб начинающих психологов». Поговорим о том, что такое феноменологический метод, как в экзистенциальной парадигме понимается человек, посмотрим на особенности терапевтического процесса и клиент-терапевтических отношений, обсудим ограничения и парадоксы экзистенциальной терапии. Встреча бесплатная, пройдёт онлайн в зуме, зарегистрироваться можно по ссылке. Участвовать могут люди с психологическим образованием или в процессе его получения (если у вас пока нет диплома, можно прислать фото любого документа, подтверждающего ваше обучение в институте).

Присоединяйтесь, буду рада всех видеть!

Если бы нужно было назвать основной практический принцип экзистенциальной терапии, своего рода заповедь, я бы сказала, что это — «не спеши».

Не спеши помогать. Нас учат искать ответ на вопрос «как быть», а не «что делать»; если точнее — «как быть в отношениях с этим конкретным человеком?». Если я как терапевтка вступаю в контакт с новым клиентом с идеей о том, что я должна как можно быстрее что-то сделать, чтобы помочь ему, это рождает огромное напряжение и мешает мне глубже понять, как живёт и что переживает этот человек. Присутствовать, а не спасать, сопровождать, а не вести, спрашивать, а не отвечать — примерно так я вижу нелегкую задачу, которая ложится на плечи человека, стремящегося работать в экзистенциальном ключе.

Не спеши объяснять. Мы стремимся — заранее понимая утопичность этой цели — увидеть человека таким, какой он есть, понять, как он сам видит и переживает свой мир, а не каким видим его мы через призму той или иной психологической теории. Находясь в состоянии наблюдения и ожидания, «заключая в скобки» свои собственные идеи, убеждения и знания, удерживаясь от поспешных выводов, я могу дать шанс нам обоим — и себе, и клиенту — исследовать его жизнь максимально глубоко, раскрыть её во всей её сложности, многогранности и противоречивости.

Не спеши делиться своими объяснениями. Когда я слишком рано начинаю транслировать клиенту своё видение его сложностей, я, во-первых, наверняка сильно упрощаю, во-вторых, формирую у него ожидание моей экспертности, и в-третьих — приобретаю власть, которая всегда сопутствует позиции знающего. На самом же деле люди живут с собой десятки лет и всё равно понимают себя не до конца — трудно ожидать, что за несколько встреч я узнаю их лучше, чем они сами. Скорее, я рискую нарядить клиента в одежду своих диагностических представлений, тем самым заслоняя от себя реальность, которая всегда сложнее любой теории.

Всё это даётся очень непросто. Чаще всего именно медицинская модель терапии, основанная на экспертности и знаниях, лучше всего соответствует ожиданиям клиентов. Многие (и это вполне естественно) приходят в терапию за объяснениями, ясностью, безопасностью, и осознание того, что на вопросы вроде «кто я?» и «как я существую?» не может быть чётких ответов, бывает не слишком приятным. Тревога, порождаемая неопределённостью терапевтического процесса и необходимостью постоянно выбирать, как быть, вместо того чтобы опираться на заранее известную последовательность действий, очень хорошо мне знакома; я вижу, что если, например, у меня случается большой перерыв в учёбе, я рискую «съехать» с экзистенциальной позиции в соблазнительную роль «хорошего психолога», который всё понимает и может объяснить. Именно поэтому я не знаю, смогу ли я когда-то с полным правом называть себя именно экзистенциальной терапевткой — мне кажется, что это самоопределение не зависит напрямую ни от дипломов, ни от часов обучения и супервизии, это скорее мировоззренческая позиция, которую необходимо постоянно культивировать, подпитывать и укреплять.

«Здравствуйте! У меня такой вопрос: как научиться справляться с неудачами мелкими и большими? Например, недавно в офисе прихожу из туалета в кабинет и слышу, что двое коллег (я их не знаю, всего 3 месяца работаю) смеются надо мной, точно знаю, что это про меня (т.е. это не моя навязчивая мысль). Умом я понимаю, что это мелочь, ерунда, мало ли что о нас думают другие люди. Но всёёёё, после этого не могу работать, мысли в голове роятся нехорошие, хочется себя ударить или исчезнуть насовсем, настолько мне некомфортно в своей голове и теле. Не знаю, как с таким бороться, и получается, что все силы я трачу на закапывание этих мыслей о своём ничтожестве, вместо того чтобы делать что-то для себя в удовольствие. Я уже не могу так. Что уж говорить о том, что из-за малейшей неудачи в любом деле я бросаю всё на полпути.»

Привет! Предположу, что ситуации, подобные той, что вы описали, хоть и сами по себе действительно дискомфортные, не являются первопричиной ваших переживаний, а служат скорее триггером для них, и что ваше ощущение собственной ничтожности имеет более глубинную природу. Для того, чтобы научиться ставить под сомнение самоуничижительные мысли, важно сначала разобраться в том, откуда они берутся. Если говорить в общем, нередко такое жестокое отношение к себе, желание исчезнуть, чувство, что человек недостоин жить на свете, рождается из опыта насилия или пренебрежения, особенно со стороны значимых взрослых. Насилие я тут понимаю в широком смысле — слова могут причинять не меньшую боль, чем удары. Если ребёнку постоянно дают понять, что он не дотягивает до какого-то стандарта, что его нельзя любить таким, какой он есть, если его желания и чувства игнорируются или высмеиваются, если нарушаются его телесные границы — чаще всего в попытках объяснить для себя происходящее он берёт вину на себя. У ребёнка просто нет опции вернуть ответственность за абьюз взрослым, ведь от них зависит его выживание, и мысль о том, что родитель (или другой значимый взрослый) может плохо обращаться с ним без всякой причины, вызывает сильнейший когнитивный диссонанс. Отсюда — всепоглощающие чувства вины и стыда, ощущение своей никчёмности, мысли о том, что если со мной так обращаются — значит, это единственное, чего я заслуживаю. В дальнейшем любые схожие ситуации, например, насмешки коллег, могут запускать эту спираль ненависти к себе.

На ваш вопрос, к сожалению, не существует простого ответа — по моему опыту, обычно на работу с такими трудностями требуется немало времени и сил. В психотерапии через контакт с устойчивым, доброжелательным и безусловно принимающим другим можно постепенно научиться отделять эти чувства и мысли от себя, видеть в них не отражение реальности, а печальное наследство прошлого опыта, которое по большому счёту не имеет к вам отношения. Большую роль играет поддерживающее окружение, на чьё отношение к себе вы сможете опираться — скажем, если на вашем нынешнем месте работы такие эпизоды происходят регулярно, если это превращается в буллинг, вы ни в коем случае не обязаны это терпеть, потому что вы, как и любой другой человек, безусловно заслуживаете уважительного отношения со стороны коллег. Внимание к своему физическому и психологическому состоянию помогает постепенно укрепить внутри себя мысль о том, что о вас можно и нужно заботиться. Полезным может быть и информирование, например, чтение книг по теме. Это непростой путь, но я по своему опыту вижу, что такая работа обязательно приносит свои плоды, главное — дать себе достаточно времени и пространства для изменений.

#поговоритьобэтом

Мне сложно злиться на мою психотерапевтку. Слишком сильна рациональная часть, которая подсказывает — она делает всё, что в её силах, чтобы помогать мне, никогда не хочет специально мне навредить, и даже если где-то ошибается — я, как коллега, могу и должна её понять. К тому же хочется быть «хорошей клиенткой», взрослой и осознанной, и не демонстрировать всякие глупые иррациональные чувства. Это, разумеется, очень мешает, но, кажется, начинает потихоньку меняться: последнее время я чувствую много раздражения в сторону терапевтки — одновременно и на то, какая она прекрасная и идеальная (на фоне неидеальной меня), и на её несовершенство, ведь она не всегда правильно меня понимает, может сказать что-то, что меня заденет… Выражать эти чувства не менее сложно, чем испытывать их — меня как будто обезоруживает её спокойная и принимающая реакция, даже кажется, что было бы легче, если бы она вступила со мной в конфликт (хотя я уверена, что на деле меня бы это напугало). Мы, конечно, обсуждаем всё, что происходит, я запутываюсь в словах и фрустрируюсь, борюсь с желанием послать всё к черту и тревожусь при мысли о том, что будет, если я поддамся этому желанию. С одной стороны, это правда нелегко, с другой — я ловлю себя на странной радости от того, что я, оказывается, не только психологиня, но ещё и человек, и могу быть в своей терапии растерянной, злой, дурацкой, усталой, в общем, живой.

Мои чувства помогают мне лучше понять моих клиентов, которые тоже могут сталкиваться с запутанными и неприятными ощущениями от терапевтического процесса и контакта со мной. Я опираюсь на мысль о том, что это ценный опыт — пребывание в таких специфических, ограниченных во времени и пространстве, но одновременно значимых и близких отношениях, особенно по мере того, как они развиваются и проходят через кризисы и тупики. А ещё мне кажется, что моё раздражение на самом деле свидетельствует о желании идти глубже в нашей работе, говорить о том, что тревожит сильнее всего, и одновременно страхе перед этим. Я как будто строю барьеры между нами, чтобы избавить себя от необходимости встречаться с тем, о чём молчу. На последней встрече мне удалось вслух обозначить темы, которые мне важно исследовать дальше; кажется, что я наконец-то смогла заметить своё избегание и чувствую, что теперь уже не отвертеться, раз увидела дорогу — значит, нужно по ней идти. Это и радостно, и жутко одновременно, и хочется узнать, что будет дальше, и увидеть поскорее, какой я стану в конце маршрута.

«Евгения, добрый день. Я решила вам написать после того, как прочитала ваш ответ на другой вопрос. Узнала в вопросе себя, только с другой стороны. Через несколько месяцев мне исполнится 30, и за всю мою жизнь у меня не было опыта романтических отношений. И мне кажется, что я опоздала, что если отношения у меня сейчас появятся, у меня ничего не получится, потому что нет опыта, который нужно было получать ранее, начиная от первой неловкой подростковой любви до примера более зрелых отношений. Всё это приводит в замкнутый круг: я хочу отношений, но боюсь их, потому что не понимаю, как они должны развиваться, как в них можно переходить на “следующий уровень”. Может быть, из-за этого у меня уже давно не было такого, чтобы на меня обращал внимание мужчина, несмотря на то, что на внешность я не жалуюсь (понимаю, что это имеет мало влияния на то, есть отношения в жизни или нет, но всё-таки в первую очередь мы видим человека глазами). Не понимаю, как перестать бояться и всё-таки начать строить отношения.»

Привет! Читая ваш вопрос, я думала о том, что не существует отношений вообще — вопреки тем многочисленным моделям и конструкциям, которые предлагает нам культура; любые отношения — это взаимодействие двух уникальных людей, и чем активнее мы пытаемся уместить его в какую-то внешнюю схему, тем меньше в нём остаётся жизни и смысла. В связи с этим я сомневаюсь в том, что опыт именно романтических отношений с одним человеком принципиально важен для того, чтобы выстраивать их с кем-то новым. Другое дело, что переживание близости действительно даёт нам огромные возможности для самопознания, но близкие отношения могут быть и с друзьями, и с родственниками, и с психотерапевтом. Мне кажется, что может быть полезным задать себе вопрос: что для вас значат романтические отношения, чего вы ищете в них? Встречались ли вам примеры отношений, которые кажутся вам успешными? Есть ли у вас представление о том, с каким человеком вы хотели бы быть рядом, и нет ли в нем расхождения с реальностью (условно, в теории вас привлекает доброта, открытость и надежность, а влюбляетесь вы исключительно в эмоционально недоступных «плохих парней»)? Чему вы научились и что узнали о себе и о мире из того опыта близких отношений, который у вас есть?

По большому счёту, в любом партнёрстве, будь оно романтическим или нет, важную роль играет то, насколько участники отношений хорошо знакомы с собой, умеют видеть другого и мир вообще без сильных искажений, обладают навыками саморегуляции, проявляют эмпатию и эмоциональную устойчивость. Все эти качества вполне можно развивать и безотносительно конкретных любовных историй — ведь чем лучше мы осознаём себя и умеем с собой взаимодействовать, тем больше у нас свободы жить так, как хочется, а не так, как диктуют нам наши неосознанные мотивы и последствия травматического опыта. Возможно, перевод фокуса с поиска отношений на выстраивание лучшего контакта с собой и с окружающими поможет вам снизить напряжение, связанное с этой темой, и почувствовать себя более открытой к тому опыту, который вы хотели бы получить.

#поговоритьобэтом

Пост-праздничные дни настраивают на философский лад. Перечитывала свои заметки с лекции о свободе и думала вот о чём: в экзистенциальной философии сильна идея о том, что именно ограниченность нашей свободы побуждает нас распоряжаться ей наилучшим образом, придаёт жизни смысл и вкус. При этом многие вещи, которые когда-то казались незыблемыми данностями существования, постепенно перестают быть таковыми: мы победили многие болезни, стали умирать позже и от меньшего числа опасностей, мы расширяем пространство (от полётов на самолёте до освоения космоса) и отменяем расстояние с помощью интернета, телесность становится изменяемой (пластические операции, хирургический трансгендерный переход, киборгизация), труд в перспективе введения безусловного базового дохода может стать чем-то не обязательным для жизни. Всё это оказывает мощное воздействие на то, как мы мыслим и чувствуем — но что будет, когда (и если) мы сможем окончательно победить основные ограничения: смерть/временность и телесность/пространственность? Чего мы лишимся, став бессмертными и безграничными цифровыми существами?

По моим — не столько даже убеждениям, сколько ощущениям — именно обладание телом, которое сначала растёт и развивается, а со временем начинает угасать и наконец умирает, и есть то, что делает нас людьми. Любой наш опыт, включая, например, чтение этого текста, является опытом чувственным, телесным. Ограниченность и конечность этого опыта даёт импульс нашим желаниям и действиям — мы не можем успеть всё, и это побуждает нас делать выбор и реализовывать те возможности, которые наиболее важны для нас. Не обязательно даже путешествовать в футуристические дали — достаточно заглянуть в ленту любой соцсети или в Тиндер, чтобы увидеть, как сложно человеку справляться с (почти) неограниченными возможностями. Что станет с нашим сознанием и восприятием себя, если в какой-то момент мы сможем победить непобедимое и освободиться от последних ограничений — можно только гадать; мне же такая перспектива кажется одновременно ужасно зловещей и ужасно же интригующей. Правда, если бы мне предложили выбрать, я бы предпочла достичь телесного бессмертия через победу над старением — и лет через пятьсот с любопытством понаблюдала бы за тем, в кого превращаются люди, переходя жить из физического пространства в цифровое.

«Привет, Женя! С большой радостью и благодарностью читаю твой канал, мне очень близок твой подход. Поэтому решусь задать вопрос. Мне очень трудно переключаться: если сажусь за дело, то могу не вставать по 8 часов. Это вредит и делу, и здоровью, но что-то сделать трудно. Техники типа помодоро не помогают. Я так хочу решить задачу, что мне трудно отвлечься даже на поход в туалет. После таких марафонов чувствую себя измотанной. Но если удаётся закончить раньше, чем выдохнусь, мне становится стыдно. Для меня это значит, что я недостаточно стараюсь. Ситуация ещё осложняется тем, что я сейчас не работаю, а учусь, поэтому хочу как можно скорее стать молодым специалистом и слезть с шеи мужа. Подскажи, пожалуйста, как можно себе помочь?»

Привет! Мне кажется, что современная культура с её культом «успешного успеха», в которой важно не то, как ты себя чувствуешь и в чем видишь смысл и радость, а то, сколько галочек ты проставил в списке дел и насколько эффектными выглядят твои итоги года, подпитывает идею о том, что человек определяется исключительно через свои действия. Многие из нас ещё в детстве — в родительской семье, в школе — сталкиваются с такой условной любовью, когда хорошее отношение заслуживается, а не даётся просто так, и вырастают с ощущением, что сами по себе они ничего не стоят, важны лишь достижения. Необходимость проявлять и отстаивать себя во взрослой жизни, конкурируя с окружающими, лишь усугубляет проблему. Мне в вашем вопросе видится похожая идея — даже тот (абсолютно нейтральный, на мой взгляд) факт, что ваш муж поддерживает вас финансово, пока вы учитесь, вы описываете в самоуничижительном ключе, говоря о том, что вам нужно поскорее «слезть с его шеи». Возникает ощущение, что вы пытаетесь через изнурительный труд завоевать своё право на существование, как будто вы не можете позволить себе просто быть, не чувствуете себя значимой, если не работаете до изнеможения. Возможно, что техники тайм-менеджмента не работают именно потому, что вы боитесь столкнуться с ощущением собственной бесполезности, если будете давать себе отдохнуть.

Я могу представить, что чувство, будто бы вы определяетесь работой, а если вы стараетесь недостаточно, то это делает вас плохой, может быть очень глубоким и ощущаться как непреложная истина — но на самом деле это просто убеждение, которое вы когда-то переняли от значимых взрослых или из среды. Переучиваться сложнее, чем учиться, но это возможно — это относится в том числе и к идеям о себе, с которыми мы живём и которые зачастую не ставим под сомнение. Можно попробовать начать с поиска ответов на вопросы: как и когда вы узнали о том, что стараться = уставать, а недостаточно стараться — стыдно? Вспоминаются ли вам в связи с этой мыслью какие-то конкретные люди, ситуации, фразы? Может быть, в детстве вас наказывали за ничегонеделание или игнорировали, когда вы не оправдывали ожидания взрослых? Есть ли сейчас в вашем окружении люди, которые подпитывают ваш стыд, транслируя идею о том, что вы ценны лишь тогда, когда прикладываете достаточно усилий?

Мне кажется важным напоминать себе о том, что ваше право быть родилось вместе с вами и не может быть оспорено или отнято: вы живы, и это само по себе значит, что вы имеете ценность. Скорее всего, если вы будете раз за разом возвращаться к этой мысли внутри себя и стараться выстраивать свою жизнь в соответствии с ней — разрешать себе делать перерывы и не наказывать себя за них, спорить со своим чувством стыда, проявлять к себе ту же степень заботы, с которой вы относитесь к другим важным для вас людям — со временем вы сможете принять эту идею, даже если сейчас она кажется вам противоречащей всему, во что вы привыкли верить.

#поговоритьобэтом

У меня выдалась прямо неделя подкастов — залпом, за вечер, прослушала все восемь эпизодов Believed, подробного расследования истории бывшего врача сборной США по гимнастике Ларри Нассара и девочек, подвергнувшихся сексуализированному насилию с его стороны. Поразительного в этой истории немало. Нассара арестовали только в конце 2016 года, хотя свидетельства пострадавших говорят о том, что он начал совершать насилие над детьми (в основном — теми, кто обращался к нему за медицинской помощью) ещё в начале 90-х. На сегодняшний день известно о как минимум 330 девочках и девушках, переживших насилие со стороны Нассара. На него жаловались в полицию, причём неоднократно, и каждый раз он отделывался «профилактической беседой» — Нассар запудривал полицейским мозги, объясняя насильственные действия «медицинской необходимостью», и тем даже не приходило в голову узнать у других врачей, действительно ли для лечения спортивных травм необходимы манипуляции с половыми органами пациенток (серьёзно, он даже не пытался отрицать, что делает это!). Нередко насилие совершалось в присутствии ничего не подозревающих родителей, что служило своего рода газлайтингом — девочки думали, что раз мама или папа рядом, значит, на самом деле ничего плохого не происходит, а тем родителям, чьи дети всё-таки решались намекнуть на свой дискомфорт, было проще поверить не им, а врачу, который во время сеанса вёл с ними вежливые беседы. Как такое вообще было возможно? На этот вопрос пытаются ответить создательницы подкаста — через подробные интервью с пережившими и их родителями, записи разговоров Нассара с полицейскими, трансляции из зала суда.

Меня больше всего потрясли два финальных эпизода, ни один из которых не сработал бы по-настоящему без второго. В первом из них мы слышим речи девушек и женщин, пострадавших от действий Нассара, в суде. Они говорят одна за одной, в какой-то момент их слова накладываются друг на друга, рисуя огромную, невообразимую картину боли, неверия, предательства, силы, надежды. Многие плачут, но продолжают говорить, и их слова звучат окончательно, как удары хлыста. В самом конце мы слышим приговор (от 40 до 175 лет тюрьмы) и бурные аплодисменты — справедливость восторжествовала, зло побеждено… не так ли?

Но, как замечают авторки подкаста, мы живём не в сказке, и реальность устроена не так просто, чтобы наказание одного преступника могло стать решением системной проблемы. Последний эпизод подкаста рассказывает о буднях переживших, многие из которых стали активистками и продолжают бороться за то, чтобы подобное не могло повториться в будущем. Они сталкиваются с грубым любопытством журналистов, сопротивлением чиновников, запоздалыми извинениями полицейских, чьё бездействие привело к появлению десятков новых потерпевших, которых могло бы не быть. Это тяжёлый путь, который не закончился с посадкой Нассара — напротив, это дело запустило целую цепочку событий (публикаций, отставок, уголовных дел), и даже этого может оказаться недостаточно: слишком прочны механизмы, позволяющие влиятельным абьюзерам, не желающим терять власть и привилегии, покрывать друг друга. Но пока мы не молчим, пока мы верим пережившим, слушаем их истории, не отворачиваемся в ужасе, а, наоборот, делаем всё возможное для того, чтобы привлечь внимание к проблеме — надежда есть.

#рекомендации

Обожаю такое: буквально пару недель назад я задалась вопросом — интересно, как чувствовали себя испытуемые в эксперименте Милгрэма, которым, по сути, давали понять, что они участвуют в пытках? — и вот Вселенная прислала ответ: потрясающе интересный эпизод подкаста Criminal, посвящённый тому, как на самом деле был устроен эксперимент и какие данные Милгрэм предпочёл скрыть от публики. Как известно, на идею эксперимента его натолкнул опыт нацистской Германии, в которой сотни самых обычных людей участвовали в убийствах своих сограждан; Милгрэм хотел продемонстрировать, что люди в целом склонны подчиняться авторитетам, игнорируя голос совести, и доказать свою мысль о том, что «если бы система концлагерей существовала в США, мы бы легко нашли персонал для них в любом небольшом американском городе». Результаты первого из череды экспериментов, в котором 65% участников по требованию экспериментатора подвергали испытуемых потенциально смертельным ударам тока (не зная о том, что роль «испытуемого» исполняет актёр, и никаких ударов тока в реальности не происходит), казалось бы, стали яркой иллюстрацией этой идеи.

Но дальше начинается интересное. По задумке Милгрэма, экспериментатор, сталкиваясь с сопротивлением участника, должен был произнести четыре стандартизированные фразы: «пожалуйста, продолжайте», «эксперимент предполагает, что вы будете продолжать», «абсолютно необходимо, чтобы вы продолжали» и, наконец, «у вас нет другого выбора, вы должны продолжать». Если и после этого участник отказывался повышать напряжение, делая удары тока более болезненными, эксперимент должен был завершиться. В реальности, судя по аудиозаписям, всё происходило совсем не так: «экспериментатор» (на самом деле — актёр, не имевший никакого отношения к психологии) оказывал на участников огромное давление, выходя далеко за пределы этих четырёх фраз, выдумывая причины того, почему эксперимент должен продолжаться. При этом многие участники страдали, умоляли дать им остановиться, пытались торговаться, просили поменяться местами с человеком, которого они якобы били током, или требовали проверить, в каком состоянии он находится. Да, далеко не все нашли в себе силы просто прекратить эксперимент, но это вполне объяснимо, ведь они были уверены, что действуют во благо науки и подчиняются указаниям эксперта, который лучше них понимает, что происходит. Более того, несмотря на уверения Милгрэма в том, что всем участникам эксперимента впоследствии была разъяснена его суть, на самом деле многие из них уходили домой в совершенном недоумении, будучи убеждены, что их ради никому не известных целей заставили причинить сильную боль другому человеку; можно только представить, насколько травмирующим может быть такой опыт.

Возникает вопрос, кто в этой ситуации выглядит воплощением «банальности зла»: люди, решившие помочь науке и столкнувшиеся в процессе буквально с буллингом, или Милгрэм, который очевидно натянул результаты эксперимента на свою изначальную гипотезу, пожертвовав и этикой, и научной точностью ради громких заявлений и славы? Такое ощущение, что, увлёкшись поисками «тёмного начала» в душе американских обывателей, Милгрэм без труда смог закрыть глаза на то, что творилось в его собственной душе. Хорошая иллюстрация идеи о том, что — да, все мы склонны доверять экспертам, и хотя из этого вряд ли можно сделать вывод о том, что внутри каждого из нас скрывается потенциальный работник концлагеря, это, очевидно, означает, что людям, наделённым властью и авторитетом, стоило бы относиться к своим действиям с большей ответственностью и осторожностью.

«Здравствуйте, Женя! Мне 36 лет, я из Казахстана, замужем, двое детей. Старшему сыну 5 лет, младшему — 7 месяцев. Я будто потеряла интерес к жизни. Моя жизнь — бесконечный день сурка. Я прокрастинирую по-страшному. Могу не убираться дома неделями, только готовлю без желания. Раньше до появления детей в моей квартире всегда был порядок. Со старшим кое-как справлялась, успевала почти всегда. Младший чувствителен к звукам, родился недоношенным, много внимания требует. Сейчас он подрос, за его здоровье не так страшно, а заставить себя что-то сделать не получается. То болею, то не выспалась... Вместо того, чтобы поспать, читаю про прокрастинацию или сижу часами в инстаграме... Что со мной? Я стала как тряпка! Раньше мне уборка-готовка доставляли удовольствие, сейчас категорически не хочу ничего делать, или хочу, но не могу начать. Какое-то время назад увлеклась другим мужчиной, он со студенчества мне нравился, живет в другом городе. Потом я перестала с ним переписываться, поняла, что это игра в одни ворота. У меня было РПП (2 года), начитавшись инставрачей, отказалась от глютена и сладкого... Женя, у меня проблемы с самооценкой! Я всегда была худенькой, после отказа от мучного стала весить 43 кг при росте 162 см. Сейчас прибавляю потихоньку. Откуда у меня неудовлетворенность жизнью? Муж замечательный, всегда поддерживает... Мне иногда кажется, что у меня кризис среднего возраста, что ничего не добилась в жизни. Проработала в разных местах, а профи своего дела не стала.»

Привет! Хочется выразить вам своё сочувствие и сказать, что вы делаете огромную работу, заботясь о двоих детях, у одного из которых к тому же есть проблемы со здоровьем. Неудивительно, что вы чувствуете себя усталой и выгоревшей. Это тяжёлый неоплачиваемый труд, который часто обесценивается, считается чем-то само собой разумеющимся — даже вы в своём тексте ругаете себя за то, что он перестал приносить вам удовольствие. На самом деле ваше состояние ничего не говорит о ваших волевых качествах, но может указывать, например, на наличие депрессии, которая часто сопровождается упадком сил, отсутствием желаний и возможности совершать привычные действия. Думаю, что обращение к врачу (психиатру или неврологу) могло бы стать первым шагом в сторону того, чтобы позаботиться о себе в этой непростой ситуации.

По вашему тексту создаётся впечатление, что значительная часть вашей жизни посвящена другим людям, и в ней остаётся не слишком много места для вас самой, ваших потребностей, желаний, ценностей. Возможно, именно это и порождает чувство неудовлетворенности; вы будто бы находитесь в поисках ответа на вопрос «ради чего я живу?», хотя, возможно, и не формулируете его для себя таким образом. Думаю, что многие женщины, посвящающие (часто вынужденно) большую часть времени уходу за детьми и домом, сталкиваются с нехваткой других возможностей для самореализации, дающих ощущение полноты и осмысленности жизни. Понимаю, что внешние обстоятельства могут ограничивать эти возможности, но, как мне кажется, начать можно с малого: например, попробовать договориться с мужем о том, чтобы он чаще брал уход за детьми на себя, чтобы у вас появлялось время делать то, что вы любите — гулять, видеться с подругами, читать, смотреть кино… Возможно, вы вспомните, что приносило вам радость до рождения детей, или обнаружите, что у вас появились новые интересы (конечно, для всего этого нужен ресурс, психологический, физический и временной, поэтому так важна поддержка близких). Постепенно, когда у вас появятся силы, можно будет задумываться и о будущем: каким вы видите его для себя? О чём мечтаете? Есть ли что-то, чем вам хотелось бы заниматься, помимо воспитания детей и бытовых дел? Не всегда бывает легко воплотить мечты в реальность в том виде, в каком их рисует фантазия, но возможность найти приемлемый компромисс между тем, чего хочется, и тем, что осуществимо, зачастую находится. Надеюсь, что так произойдёт и в вашем случае.

#поговоритьобэтом

Слушала лекцию о том, что такое свобода, одной из самых известных современных экзистенциальных терапевток — Эмми ван Дорцен. Как говорится, много думала. Эмми, в частности, уделила много внимания тому, как кризисы и потери могут открывать перед человеком новые возможности, делая его более свободным. В её представлении, страдания дают человеку шанс возвыситься над ними и через это осознать свои ценности, понять, кто он есть, приобрести мудрость и перспективу, которых раньше он был лишён. С этим можно согласиться, но в какой-то момент мне показалось, что, исходя из этой логики, мы все должны чуть ли не приветствовать смерть близких и другие трагические события, словно внутри спокойной жизни без потрясений невозможно искать ответы на экзистенциальные вопросы и реализовывать свою свободу.

Я с удивлением поймала себя на чувствах стыда и вины за то, что я не ищу возможностей перевернуть свою жизнь ради того, чтобы обрести себя, и испытываю страх перед радикальными переменами. Кажется, что слова лекторки всколыхнули мой давний внутренний конфликт между стремлением к спонтанности, приключениям и риску и сильной потребностью в стабильности, структуре и рутине. В детстве я была зависима от ненадёжного взрослого, и подобно многим другим детям, выросшим в семьях алкоголиков, я живу с повышенным уровнем тревоги и нуждаюсь в том, чтобы строить планы, окружать себя хорошо знакомыми людьми и вещами, опираться на понятный распорядок дня. И в целом я, пожалуй, научилась принимать эту часть себя, при этом стараясь оставлять в своей жизни место новому и непредсказуемому (в том числе поэтому я выбрала один из наименее структурированных и разложенных по полочкам психотерапевтических подходов).

Но слова Эмми откликнулись во мне страхом — а смогу ли я стать настоящей экзистенциальной терапевткой, если я так сильно ценю свою безопасность? Не могу сказать, что в моей жизни не было драм и страданий, но я точно не ищу их, и, наверное, не решаюсь на что-то из страха потерять ту размеренную и по большей части счастливую жизнь, которую я смогла выстроить для себя в последние годы (например, этот страх точно играет роль в моем нежелании эмигрировать, хотя у этого решения есть и другие, более конструктивные аргументы). Помню, у Ялома в мемуарах был эпизод, где на него разозлилась клиентка, сказав что-то вроде «вы сидите весь такой довольный жизнью, в прекрасном саду вашего прекрасного дома, в дорогой рубашке, и утверждаете, что понимаете мою боль?». Ялом действительно, судя по всему, прожил достаточно благополучную и радостную жизнь, вплоть до последних лет лишённую серьёзных потрясений. Можно ли это вменить ему в вину? Делает ли это его (или меня) оторванным от мира, не познавшим свободу через утрату и кризис? Должна ли я стремиться к трудностям и идти на жертвы, чтобы пробудиться к жизни, как Кьеркегор, оставивший любимую невесту перед свадьбой? Логика подсказывает, что нет, но честным ответом было бы — я не знаю. «Жизнь в страхе — это противоположность свободе», сказала Эмми, и правда в том, что я действительно живу в страхе за себя и за своих близких, остро ощущаю хрупкость человеческого существования и одновременно не могу смириться с ней. Возможно, это действительно делает меня несвободной, но кажется, что других способов жить у меня нет, по крайней мере, пока.

«Здравствуйте! Недавно я приняла решение об окончании отношений со школьной подругой. Я уже давно была ими недовольна, их проблемой были не какие-то ситуации, в которых меня подводила подруга, а скорее стиль её общения (пассивная агрессия, критика, токсичные комментарии). Я продолжала отношения с ней, потому что, как я думаю, отчасти получала вторичную выгоду: я чувствовала себя нравственно выше, считала, что она мне попросту завидует, поэтому и ведёт себя по отношению ко мне плохо. Я подпитывала свой образ “хорошей подруги”, которая прощает, принимает, поддерживает сквозь годы и расстояния. Но последние годы раскрыли мне глаза на мой мазохизм, и общаться с ней стало невыносимо до тошноты. В результате я стала игнорировать её сообщения в соцсетях, чем вызываю её недоумение и бесконечные попытки выйти со мной на связь. Всё, что она мне пишет, неимоверно раздражает, но при этом мне её жаль. Мысль о том, что я причиняю ей боль, мне невыносима. Есть ещё и грусть от конца наших отношений. Посоветуйте, как прожить эти непростые эмоции (прежде всего мысли о том, что в данной ситуации мое поведение — причина дискомфорта другого человека).»

Привет! Читая ваш текст, я задумалась о том, как распределяется ответственность в отношениях. Вы, безусловно, имеете право прервать общение, которое причиняет вам боль и дискомфорт, и вы не отвечаете за чувства, которые ваше решение может вызвать у другого человека; расставание — это естественная часть отношений, никто не обязан дружить из жалости. С другой стороны, то, как именно вы завершаете отношения — это уже сфера вашей ответственности, и в данном случае, как мне кажется, вы выбрали способ, который может причинить вашей подруге дополнительную боль. Я в юности не раз оказывалась на другом конце подобной истории — люди, которых я считала близкими, исчезали из моей жизни без объяснений — и мне было очень тяжело это пережить, не столько из-за окончания отношений как таковых, сколько из-за мучительной неизвестности и непонимания, что именно произошло. При этом я признаю, что вполне могла быть для кого-то такой же токсичной подругой, как вы описываете, и мне понятно, почему вам может не хотеться выяснять отношения с человеком, склонным к пассивной агрессии; но мне кажется, что просто обозначить как факт своё нежелание сохранять дружбу — это то, что вы реально можете сделать для того, чтобы эта ситуация стала немного менее болезненной для вас обеих. Вполне возможно, что вам самой такой финальный выход на контакт и обозначение своей позиции сможет принести облегчение — вам больше не придётся сталкиваться с постоянными попытками подруги выйти на связь, вы сможете ощутить, что сделали всё, что могли, чтобы минимизировать причинённый вами эмоциональный ущерб и отнестись к подруге как к равному вам человеку.

Тут мне хочется отметить ещё один момент, который я увидела в вашем тексте: есть ощущение, что вы по-прежнему относитесь к подруге свысока, в вашей жалости к ней проглядывает оттенок презрения. Мне кажется, эта ситуация может стать хорошим поводом для саморефлексии: можно подумать, что побуждало вас в течение стольких лет оставаться рядом с человеком, к которому вы, судя по всему, не испытываете уважения? Какие свои потребности вы стремились удовлетворить через роль «хорошей подруги», выгодно смотревшейся на фоне «плохой»? Какой вклад каждая из вас вносила в то, как выглядели ваши отношения? Кажется, что поиск ответов на эти вопросы мог бы помочь вам не только разобраться в текущей ситуации, но и лучше понять, каким партнёром по отношениям вы хотите быть в будущем.

#поговоритьобэтом

Соцсети напомнили, что у меня сегодня профессиональный праздник — день психолога. Кажется, это хороший повод в очередной раз поразмышлять о том, что для меня значит моя работа.

Она очень требовательная, и в некоторые дни это ощущается особенно остро. Необходимый высокий уровень концентрации внимания и эмоциональной вовлечённости быстро приводит к усталости, и я до сих пор нахожусь в поиске баланса между работой и остальной жизнью — так, чтобы меня хватало и на клиентов, и на близких, и на саму себя. Я всегда фоново ощущаю, какую большую ответственность несу, встречаясь с тем, что доверяют мне клиенты. В моей работе цена ошибки может быть высока, и вместе с тем ошибки неизбежны. Каждый новый час приносит новые вызовы, и какими бы навыками и опытом я ни обрастала, я никогда не смогу быть стопроцентно готова ко всему, что может произойти на сессии; это держит в тонусе и порождает чувства любопытства и предвкушения, но одновременно с этим вызывает тревогу, с которой приходится учиться жить.

Моя работа учит меня быть более искренней, доброй, внимательной и устойчивой. Она открыла мне мир других людей во всем его разнообразии, многогранности и непостижимости; расхожая фраза о том, что внутри каждого человека находится целая вселенная, для меня — не просто слова, а реальное отражение моего опыта. Моя работа даёт мне ощущение смысла и направленности, чувство, что я нахожусь на своём месте. При этом я не перестаю сомневаться в себе, периодически ощущать себя самозванкой, искренне удивляться тому, что находятся люди, готовые поверять мне свои самые глубинные переживания (и даже платить деньги за то, что я делаю!). Я не перестаю учиться и осознавать масштабы своего незнания. Мне часто бывает трудно, но я знаю, что оно того стоит. И несмотря на то, что у меня есть множество вариантов того, кем я могла бы стать в параллельной реальности (от морского биолога до лингвистки), я точно знаю, что даже если бы я могла отмотать время назад — я бы выбрала именно то, чем я занимаюсь сейчас.

Поздравляю с праздником всех причастных — и себя, конечно же, тоже.

«Здравствуйте, Евгения. Спасибо за ваше внимание и время) Мне 19, и лет с 10, когда мои родители развелись, я получала не так много внимания и уделяемого времени от своего папы, как мне бы хотелось. Сейчас я понимаю, что по-прежнему часто испытываю сильную потребность в мужском внимании в свой адрес (не только в романтическом плане). Так как в моем окружении практически нет парней, такое происходит нечасто. Это причиняет мне боль и вызывает жалость к себе. У меня никогда не было близких отношений с противоположным полом. Но когда я об этом задумываюсь, то понимаю, что здоровые отношения не могут строиться на необходимости восполнить внутренние дыры — это скорее приводит к созависимости. Поэтому у меня не складывается пазл: как в этом положении возможно построить отношения, в которых я не буду зависеть от внимания партнера? Или все эти размышления о том, чего я недополучила в детстве — только очередной повод себя пожалеть?»

Привет! Мне кажется, интересно было бы поразмышлять о том, что вам даёт мужское внимание, что вы ищете в нём. Заботу и опеку? Ощущение собственной полноценности? Подтверждение своего права на существование? И чем так ценно внимание именно со стороны мужчин, чем оно, по вашим ощущениям, отличается от женского? Мне кажется, что нередко такая зависимость от взгляда и оценки других людей рождается из негативного самоотношения — например, из идеи о том, что самой по себе вас не может быть достаточно, что обязательно должен быть кто-то, кто вас дополнит; трудности с тем, чтобы относиться к себе принимающе и заботливо, могут рождать острое желание найти принятие и заботу в другом. Судя по тому, что вы даже в таком небольшом тексте успели себя обвинить в поиске поводов для жалости к себе, ваш взгляд на саму себя бывает не слишком дружелюбным. Я искренне верю в то, что чем больше сил мы вкладываем во что-то, тем более значимым это становится для нас, и в области отношений с собой это тоже работает: уделяя время и внимание тому, чтобы узнавать себя, давать место своим чувствам, искать конструктивные способы удовлетворения своих потребностей, вы помогаете себе обрести глубинное чувство собственной ценности, которое не будет нуждаться в постоянной подпитке со стороны.

И одновременно с этим мне важно сказать о том, что любые близкие отношения рождаются из потребности в другом человеке и создают эту потребность. Нуждаться в тех, кого мы любим — нормально, люди в первую очередь — социальные существа, мы стремимся к осмысленному контакту с другими, и мне кажется, что иногда хорошая в целом идея о том, что важно уметь быть самой себе поддержкой и опорой, доводится до предела, будто бы искать и хотеть любви и близости с другим человеком — это само по себе проявление слабости, а не совершенно естественная человеческая потребность. Я думаю, тут важно не столько пытаться стать абсолютно не зависящей от внимания близких людей — честно говоря, сомневаюсь, что это вообще возможно — сколько стремиться к тому, чтобы строить отношения с реальным человеком, а не с функцией или ролью, которую он будет выполнять в вашей жизни. Если вы видите другого как другого, во всей его полноте и сложности, а не только те его части, которые хорошо ложатся на ваши, как вы сформулировали, «внутренние дыры», то шансы построить взаимоудовлетворяющие отношения, в которых будет место как автономии и росту, так и близости и связанности, сильно вырастают. Опять же, помочь этому может внимание к себе и привычка к саморефлексии: чем лучше вы знаете и понимаете саму себя, тем шире и объёмнее в конечном итоге будет ваше восприятие других людей.

#поговоритьобэтом

Одна из самых загадочных вещей в психотерапии для меня — это запрос и цель работы. С одной стороны, формулированию запроса и превращению жалоб в желания, а желаний — в реалистичные цели, посвящена значительная часть любой учёбы; с другой — многие клиенты потому и приходят в терапию, что ощущают себя запутавшимися и растерянными, не знают, чего хотят, смутно представляют себе будущее. Прояснение того, как и ради чего человек хочет жить, в таком случае оказывается скорее не началом, а результатом терапевтического процесса. Зачастую на ранних этапах работы клиент понимает, от чего он хочет избавиться (от тревожности, подавленности, неуверенности в себе, зависимости — спектр широк), но с трудом может сформулировать, к чему же он хочет прийти; нередко он ощущает смутную неудовлетворенность жизнью, но не представляет, с чем она может быть связана — и это совершенно нормально, терапия как раз для того и нужна, чтобы помочь человеку более ясно увидеть самого себя и свою жизнь. Но как в таком случае обозначать цели терапии?

Со временем я пришла к тому, что в ходе работы мне скорее важно не услышать запрос (тем более, что в подавляющем большинстве случаев он со временем меняется), но понять, в чем заключается страдание клиента, и следующим шагом — разделить с ним это видение. Нередко бывает так, что с ответом на этот вопрос приходит и понимание мотивации (часто неосознанной) клиента к терапии. Например, человек может прийти ко мне с идеей «я сломан, меня нужно починить и исправить, чтобы я стал нормальным», и в этом случае работа над любым запросом без прояснения лежащей за ним мотивации будет лишь подкреплять идею «со мной что-то не так». Или же клиент может искать во мне спасения от жизни и от сопутствующей ей боли, и если я этого не вижу, то, скорее всего, буду действительно бояться на него дышать, подпитывая таким образом ощущение, что любая боль невыносима и её нужно всеми силами избегать. Через разделённое представление о том, что же составляет суть трудностей клиента, мы можем постепенно нащупать вектор движения: будь то путь к более принимающему самоотношению, или к более глубокому знакомству с разными сторонами своей личности, к тому, чтобы научиться выдерживать близость или ценить одиночество, найти силы на желаемые изменения или осознанно выбрать жизнь такой, какая она есть сейчас. Это долгая, трудная и не всегда понятная работа — в этом смысле неудивительно, что терапия, особенно поначалу, не столько даёт ответы, сколько порождает новые вопросы. При этом сам по себе процесс постепенного погружения в мир клиента, подсвечивания темных закоулков, рассматривания хранящихся в нем сокровищ кажется мне значимым и осмысленным, и если на этом этапе мне удаётся заразить клиента любопытством к такого рода исследованию — считай, половина работы уже сделана.

Римас Кочюнас на одной из лекций как-то сказал, что для экзистенциального терапевта важно сначала прояснить запрос, а потом забыть про него и дать терапевтическому процессу течь так, как ему захочется. Понимать, куда мы движемся, но не фокусироваться на результате для того, чтобы получить максимум возможного от процесса — наверное, так я могла бы сформулировать этот парадокс, один из многих в терапии, и уж точно — один из самых непростых лично для меня.