Слушала лекцию о том, что такое свобода, одной из самых известных современных экзистенциальных терапевток — Эмми ван Дорцен. Как говорится, много думала. Эмми, в частности, уделила много внимания тому, как кризисы и потери могут открывать перед человеком новые возможности, делая его более свободным. В её представлении, страдания дают человеку шанс возвыситься над ними и через это осознать свои ценности, понять, кто он есть, приобрести мудрость и перспективу, которых раньше он был лишён. С этим можно согласиться, но в какой-то момент мне показалось, что, исходя из этой логики, мы все должны чуть ли не приветствовать смерть близких и другие трагические события, словно внутри спокойной жизни без потрясений невозможно искать ответы на экзистенциальные вопросы и реализовывать свою свободу.

Я с удивлением поймала себя на чувствах стыда и вины за то, что я не ищу возможностей перевернуть свою жизнь ради того, чтобы обрести себя, и испытываю страх перед радикальными переменами. Кажется, что слова лекторки всколыхнули мой давний внутренний конфликт между стремлением к спонтанности, приключениям и риску и сильной потребностью в стабильности, структуре и рутине. В детстве я была зависима от ненадёжного взрослого, и подобно многим другим детям, выросшим в семьях алкоголиков, я живу с повышенным уровнем тревоги и нуждаюсь в том, чтобы строить планы, окружать себя хорошо знакомыми людьми и вещами, опираться на понятный распорядок дня. И в целом я, пожалуй, научилась принимать эту часть себя, при этом стараясь оставлять в своей жизни место новому и непредсказуемому (в том числе поэтому я выбрала один из наименее структурированных и разложенных по полочкам психотерапевтических подходов).

Но слова Эмми откликнулись во мне страхом — а смогу ли я стать настоящей экзистенциальной терапевткой, если я так сильно ценю свою безопасность? Не могу сказать, что в моей жизни не было драм и страданий, но я точно не ищу их, и, наверное, не решаюсь на что-то из страха потерять ту размеренную и по большей части счастливую жизнь, которую я смогла выстроить для себя в последние годы (например, этот страх точно играет роль в моем нежелании эмигрировать, хотя у этого решения есть и другие, более конструктивные аргументы). Помню, у Ялома в мемуарах был эпизод, где на него разозлилась клиентка, сказав что-то вроде «вы сидите весь такой довольный жизнью, в прекрасном саду вашего прекрасного дома, в дорогой рубашке, и утверждаете, что понимаете мою боль?». Ялом действительно, судя по всему, прожил достаточно благополучную и радостную жизнь, вплоть до последних лет лишённую серьёзных потрясений. Можно ли это вменить ему в вину? Делает ли это его (или меня) оторванным от мира, не познавшим свободу через утрату и кризис? Должна ли я стремиться к трудностям и идти на жертвы, чтобы пробудиться к жизни, как Кьеркегор, оставивший любимую невесту перед свадьбой? Логика подсказывает, что нет, но честным ответом было бы — я не знаю. «Жизнь в страхе — это противоположность свободе», сказала Эмми, и правда в том, что я действительно живу в страхе за себя и за своих близких, остро ощущаю хрупкость человеческого существования и одновременно не могу смириться с ней. Возможно, это действительно делает меня несвободной, но кажется, что других способов жить у меня нет, по крайней мере, пока.