С начала войны прошло три дня. По ощущениям — три месяца. Пока я путешествовала из состояния истерики в дереализацию и обратно, я пыталась найти что-то, за что смогу зацепиться, чтобы почувствовать хотя бы подобие почвы под ногами. Кажется, нашла.

Я думала о том, что у людей, которые прячутся в метро от обстрелов, нет возможности выйти на улицу и сказать, что они против войны. Их задача сейчас — выжить. Передо мной такой задачи (по крайней мере, пока) не стоит. Свою задачу я сейчас вижу в максимально возможном, с учётом всех моих обстоятельств, участии в антивоенной кампании. Мне хорошо знакомо ощущение тотального бессилия и бессмысленности любого протеста, но я так же хорошо знаю, что оно ложное. Делать можно многое: ходить на митинги, стоять в одиночных пикетах, размещать антивоенные лозунги на одежде, сумках, масках, расклеивать листовки, помогать задержанным, подписывать и распространять петицию. Любое осмысленное действие помогает справиться с паникой и растерянностью — я успела хорошо это прочувствовать на себе.

Мысль о том, что впереди долгий и трудный путь, который я хочу пройти, будучи способной выполнять свой гражданский и профессиональный долг, помогла мне снова начать заботиться о себе. Первые пару дней чувство, что на фоне войны ничего не имеет значения, и что думать о своём физическом и психологическом состоянии, когда в соседней стране умирают люди — эгоистично и неуместно, было таким сильным, что я ощущала даже что-то вроде мрачного удовлетворения от того, насколько мне хреново. Постепенно я смогла осознать, что от того, что я не могу нормально есть и спать, лучше никому не станет, а я рискую потерять свою способность быть полезной для окружающих и для того дела, которое мне сейчас видится приоритетным.

Я по-прежнему ощущаю, что будущее отменили, время съёжилось до сегодняшнего дня, планы, которые я строила ещё неделю назад, сейчас кажутся смешными. У меня не осталось надежды на то, что будет лучше. Но оказалось, что жить можно и без надежды. Главное — жить.