Готовясь к лекции об этике и специфике работы с ЛГБТК+ клиент_ками, которую я буду читать в следующий вторник в 18 часов по Москве (онлайн, бесплатно, зарегистрироваться можно по ссылке), думала о том, какие разные формы может принимать нетерпимость. Мы часто представляем себе гомофобию, трансфобию и другие предубеждения как проявления открытой ненависти в духе «всех геев нужно выслать на необитаемый остров и оставить там умирать». Но ненависть — это лишь один из вариантов того, как могут выглядеть предрассудки; снисходительное отношение («это просто такой этап»), неловкость при обсуждении квир-опыта или, наоборот, чрезмерное любопытство, от которого ощущаешь себя зверушкой в зоопарке, пренебрежение важными для человека, но непонятными собеседнику вещами вроде правильных местоимений — всё это может быть не менее болезненным, при этом «поймать» говорящего вроде бы не на чем: он же согласен принять тот факт, что ЛГБТК+ люди существуют, это ведь и есть толерантность, разве нет? Мне кажется, что помогающие практики несут особую ответственность за работу со своими предубеждениями, потому что иерархию и дисбаланс власти в терапевтических отношениях никто не отменял, и как бы мы ни пытались этот дисбаланс минимизировать, он все равно заложен в саму конфигурацию таких отношений, где один приходит к другому за помощью. При этом я не хочу винить и осуждать людей за само наличие предубеждений в их голове: мы все растём в патриархальной, сексистской, гомофобной и ксенофобной культуре, отовсюду слышим язык ненависти, с детства впитываем идеи о том, что «все равны, но некоторые равнее»; задача не в том, чтобы быть идеальным человеком без предрассудков, но в том, чтобы проводить постоянную работу по их выявлению и критическому осмыслению. Иногда это происходит через личный опыт: скажем, я вообще не замечала и не рефлексировала свою фэтфобию до тех пор, пока не начала лечиться от РПП. При этом есть вещи, с которыми я вряд ли когда-то столкнусь лично (например, с расизмом), но я всё равно могу стремиться к тому, чтобы развивать свою чувствительность к чужим контекстам, к чужому опыту угнетения. Более того, я вижу это принципиально важной частью моей работы как психотерапевтки.

К сожалению, со мной согласны далеко не все коллеги. Эта лекция родилась из обсуждений, которые я наблюдала в интернете и в которых участвовала лично: «Зачем писать, что я ЛГБТ-френдли? Я ведь психолог, значит, я по умолчанию толерантен»; «Это же просто слова, какая разница, говорю я “гомосексуальность” или “гомосексуализм”?» и всё прочее в этом духе. Многие специалисты считают себя «френдли» лишь на основании того факта, что они примерно знают о существовании квир-людей (не обязательно при этом зная само слово «квир») и готовы с этим самым существованием примириться; при этом идеи о том, что работе с уязвимыми группами надо учиться, что в жизни людей, подвергающихся стрессу меньшинств, есть своя специфика, напрямую влияющая на их психологическое благополучие, что, в конце концов, слова имеют значение, воспринимаются с трудом. И платят за это клиенты, которым в лучшем случае приходится за свои же деньги заниматься образованием своего терапевта, а в худшем — раниться о проявления открытой гомофобии и трансфобии вплоть до предложений «вылечить неправильную ориентацию/гендерную идентичность».

Я сама далеко не идеальна, в моей голове полно мусора, я осознаю, что самого факта моей принадлежности к ЛГБТ-сообществу недостаточно для того, чтобы быть компетентной в этой теме, и мне точно есть, чему учиться (например, весной я собираюсь пройти программу по работе с трансгендерными и небинарными людьми от «Центра Т»), но мне важно открыто говорить о своей союзнической позиции, в том числе — внутри профессионального сообщества; думаю, это минимум того, что я могу и должна делать в условиях жизни и работы в России в 2022 году.