Encre de sang

Азбука.

Я до неё читал едва
Витрины, лица, тени, фразы.
Но появилась ты — и два
Простых глагола стали фразой.
Я стал разборчив до зрачков,
До вдоха, до кривой улыбки.
Мир вылезал из-под очков
И становился без ошибки.

Мы жили в мелочах: в том, как
Ты чашку ставила на полку,
В привычке спорить просто так,
В том, что не закрывала шторку.
В паузах, где не нужен звук,
В твоём «ещё поспи» сквозь зубы,
В том, как сбегала тень из рук,
И становились мягче губы.

Потом был день. Без ссор, без дат.
Обычный день. Сырой и серый.
Ты собралась. И на сто крат
Внутри меня замолкли нервы.
Трамваи шли, дожди косые,
Чужие люди ели хлеб.
А все слова мои немые
Сползали вниз, как талый снег.

Я не виню. Но странно мне:
Я помнил жест, а не признанья,
Как ты замедлилась в дверях,
Как прятала глаза в молчанье.
Я мог услышать по шагам,
Что ты сегодня слишком поздно.
Но принимал твои «всё так»
За то, что всё ещё возможно.

Теперь вокруг полно людей:
Они смеются и влюбляются.
Я слышу смех, но он ничей,
И все слова во мне ломаются.
Я отвечаю невпопад,
Смеюсь, но это только мышцы.
И каждый новый чей-то взгляд
Читаю, как чужие письма.

И вот теперь, когда вокруг
Так много слов и много света,
Я не могу ответить вдруг,
Что было в азбуке ответа.
Быть может, я не то читал,
Где ты всего лишь шла по краю.
И сам не знаю, я ль устал
Или обратно не желаю.

Мой стих.

Мой стих — не дар, а скальпель под ребром.
Он — холод вдохновенных, вскрытых вен.
Я был творцом, но стал своим врачом,
Что голод утоляет перемен.
Я выжат в ноль. Рифмованный недуг
Съедает плоть, как ржавчина — металл.
И муза — не спаситель, а паук,
Что в паутине строк меня поймал.

Любовь? Я стер её, как пыль с доски.
Не помню силу трепетных щипков.
Остались лишь чернильные мазки,
Да жилы недописанных стихов.
Тот женский лик — размытый силуэт,
Что канул в Лету памяти моей.
Я выжег в сердце выцветший портрет,
Чтоб пепел стал основой для огней.

Я — вечный бой. Мой разум — поле битв,
Где я — палач, и павший воин.
Средь тысячи несказанных молитв
Я сам себя распял и недостоин
Покоя. Стих — смертельней, чем бальзам.
Он лечит так, что костный мозг кипит.
Я по кускам себя разнес по всем строкам,
И каждый слог — мой персональный скит.

Тетрадь — костер. Я — топливо в огне.
Сгораю сам, чтоб свет дарить слепым.
Но пепла вкус останется на дне
Той чашки, что наполнена былым.
Мой дар — проклятье. Крест из острых букв.
Я пригвожден к бумаге навсегда.
И тишина — единственный мой друг,
Но ей противен стук пера труда.

Я разложил себя на тысячи цитат,
На тысячи фрагментов и кусков.
И каждый стих — мой личный Хиросимов ад,
Испепеливший несколько миров.
Мне не воскреснуть из таких руин.
Я выдохся. Финал давно известен.
Я был творцом, но стал сухой дырой в крестце,
Где черви жрут мой дар и мой протест.

Так забери последний этот вздох.
Он не спасет, но может быть красив.
Мой стих — не дар. Мой стих — немой пророк,
Что умер, сам себя в себе убив.
И если ты прочтешь сию тетрадь,
Почувствуй холод этих мертвых строф.
Я не хотел такой судьбы принять,
Но выбор был лишь меж смертью и стихом

Лжец.

Я врал Вам сначала — легко, между строк,
без клятв, без надрыва, без видимой драмы.
Мне нравился сам этот странный предлог:
сказать «я люблю» — и остаться упрямым.

Мы прятали смысл в повседневной мгле,
не в клятвах — в том, кто кому уступает.
Вы знали, где я задержусь на земле,
я знал, где Ваше «нет» до утра не растает.

Мы связаны были не словом «навек» —
оно слишком просто для нашего счёта.
Я помнил, где взгляд выдавал человека,
Вы знали, где я превращался в кого-то.

Я мог бы сказать, что всё это — ложь,
что чувства — случайность, ошибка маршрута.
Но ложь почему-то держалась прочней,
чем всё, что когда-то казалось минутным.

Потом я заметил нелепую вещь:
мне стало не всё равно то, что неважно.
Я начал хранить даже Вашу речь,
хотя уверял, что забуду однажды.

Теперь это странно: я врал — и попал
в единственную правду, которой боялся.
Я Вам говорил, что люблю. Я солгал.
И именно этим —
впервые признался.

Чужое живое.

Не называй это свободой — смешно.
Я знаю свободу по ржавому скрежету.
Мне выдали небо — сказали: «Держи».
А следом — приказ:
«Только выше не лезь».

Я вырос из страха, но страх — не исчез.
Он выучил имя, мой голос и вес.
Он больше не требует цепей и оков —
он просто живёт в голове у рабов.

Я рвал поводок — он врастал мне под кожу.
Я клялся: «Не буду!» —
становился похожим.
На тех, кого ненавидел.
На тех, кого бил.
На тех, кому в детстве
кричал: «Отпусти!»

Мне выдали волю — я выбрал свой плен.
Поставили стены — я вбил их в свой день.
И там, где хотелось сорваться и жить,
я сам научился
колени сложить.

Но я не герой.
Я всего лишь устал
от роли раба,
который сам написал
свой устав,
сам выстроил стены,
сам выбрал кровать —
а после всю жизнь
умолялся:
«Сломать».

Мне нечего больше делить с тишиной —
ни страха, ни права вернуться домой.
Пускай этот выбор окажется злым —
я лучше погибну свободным,
чем выживу —
тем,
кем меня
сотворили
живым.

!!!

Я раньше путал тишину
с отсутствием случайным.
Мне было важно, почему
чужое «нет» звучит печально.

Я разучился замечать
неловкость в паузах чужих,
ту близость, что могла звучать
почти случайно, на двоих.

Когда-то каждый новый взгляд
имел значение и цену.
Теперь я вижу только факт:
движенье глаз, наклон колена.

Мне стало всё равно, зачем
одни к другим слегка склоняются.
Я вижу: встретились — и тем
же вечером уже прощаются.

Недавно кто-то мне сказал:
«Ты изменился. Стал спокойней».
Я посмотрел — и промолчал.
Мне стало жаль, что он не понял.

???

Тихо. Странно. Я не помню,
Кем я был до этих стен.
Почему же в старом доме
Для меня уже всё тлен?

На кухне стынет чашка чая —
Кто-то пил его вчера.
Я смотрю на край, не зная,
Почему дрожит рука.

В зеркале — лицо без даты,
Ни морщины, ни следа.
Только взгляд какой-то ватный,
Будто выдан мне зазря.

Кто-то звал меня когда-то.
Я почти уже привык
Не искать, откуда звали,
А искать, зачем возник.

Иногда во сне я вижу
Человека у дверей.
Он похож на меня слишком,
Чтобы быть одним из тех,

Кого помнишь по случайной
Встрече, взгляду, силуэту.
Он глядит — и я не знаю,
Кто из нас кого заметил.

А потом проснусь — и странно:
Мне не страшно. Не болит.
Просто кто-то неизвестный
Снова мной во мне стоит.

Я уже не помню

Я искал это чувство в забытых местах,
перебрал все слова, перебрал все причины.
Но остался лишь привкус на старых губах —
то ли пепел любви, то ли пепел чужбины.

Мне твердили: «Ты просто не встретил ещё»,
а я думал: «А если во мне уже сломано?»
Может, сердце ещё различает своё,
только я разучился понять, что мне дорого.

Я искал своё прошлое — там, где темней,
где забытые лица теряются в фоне.
Но чем дальше смотрел, тем становилось ясней:
я забыл не людей — я забыл, как их помнить.

Я пытался припомнить хотя бы момент,
когда чьё-то касание стало бы важным.
Но в памяти — шум, а за шумом — пробел,
будто кто-то стёр плёнку, оставив лишь кадры.

Может, чувство — не пламя, не буря, не зов,
а следы на снегу, что исчезнут весною.
Мы даём им названья, придумываем любовь,
чтобы пустое пространство назвать глубиною.

Я боюсь не забыть — я боюсь не узнать,
если чувство вернётся ко мне через годы.
Я смогу его рядом с собой не признать,
приняв пламя за холод, а близость — за воду.

И однажды пойму: это было не чувство —
просто место во мне, где оно могло жить.
Но теперь там так тихо, так мёртво и пусто,
что я даже не вспомню, что значит любить.

Не надо мне гладких фасадов —
где лица, как стёкла, пусты.
Мне ближе осадок, досада,
где чувства честны и просты.

Я груб, если правда — как лезвие,
и режет без лишних прикрас.
Но ложь, даже нежная, вежлива,
страшнее, чем выкрик сейчас.

Мне дайте молчать, если хочется,
не шить из улыбок покров.
Пусть рядом бессонница точится,
как ржавчина старых замков.

Мне радость не вечною кажется —
мелькнёт и уйдёт за углы.
Но тем она чище и важнее,
чем вечные маски хвалы.

Не стану удобнее, правильней,
не выучу лёгких ролей.
Я выберу сумрак — не празднуя,
но честно прожив среди дней.

Пускай обо мне и не вспомнят,
не станут искать имена.
Мне хватит, что сердце не сломлено,
хоть трещин на нём — глубина.

И если однажды окажется,
что мир меня так и не спас,
то всё же собой я останусь —
не лучше. Но искренней — враз.

Фикция.

Мы входим без спроса — не выбрав ни имени,
ни матери, ни языка.
Нас мир принимает не криком, а ливнями
законов на все времена.

Нам кажется: воля рождается с опытом,
но выбор — лишь сумма причин.
Мы тянемся к свету, ведомые ропотом
нейронов, привычек, морщин.

Мы любим. Но чем это чувство написано?
Гормоном? Наследием? Сном?
И если желание кем-то подписано —
то где здесь решение: «моё»?

Бунтарь опрокинет железные правила,
оставив руины вокруг.
Но следом построит такие же здания,
лишь выкрасив стены в другой цвет и звук.

Свободы не будет. Есть только движение
материи, мысли, крови.
И даже сомнение — часть уравнения,
в котором мы были людьми.

Пар из одной кружки

За большим, многолюдным, привычно накрытым застольем
он смеялся не громче других, но охотней других;
знал, кому подливать, чьи слова обернутся раздольем,
чьи — рассыплются скоро на ворох обид небольших.

Он чужие привычки запомнил точнее, чем даты:
кто не любит корицу, кто прячет усталость в глазах.
И казалось, что люди становятся с ним виновато
откровенней и тише, забыв о привычных ролях.

Если вечер редел, и на стульях пустели накидки,
он последний снимал со стола потемневший хрусталь.
За окном, отражаясь, качались холодные ветки,
словно двор осторожно примеривал поздний февраль.

Телефон отзывался почти без пустого молчанья:
то с вопросом, то с просьбой, то просто услышать в ответ.
Он умел быть надёжным — как старое место свиданья,
что стоит на ветру неизменно уже много лет.

А когда затихали подъезд, батареи и лестница,
и оконное стекло превращалось в ночное пятно,
две фарфоровых кружки на полке белели, как сверстницы, —
только пар поднимался упрямо всегда из одной.

ты встретишь Н. — уже не на бегу,
без вечной, дурацкой, маскою охраны,
без лака, без актёрства, — я смогу
сказать: «Привет. Вот так мы и расстались:
ты — с миражом, я — с правдой взаперти.
Но хорошо, что мы с тобой хотя бы повстречались,
чтоб я учился быть, а не блюсти».
С уважением к тому, что было,
к тому, что не сбылось, но всё же жгло,
и к тишине, что нас соединила
сильней, чем фальшь, теплей, чем ремесло.

Привет тебе.
Я знаю: писем в полночь
не шлют тому, кто вычеркнул и спит.
Но тишина звенит, и надо как-то кончить
тот внутренний, невидимый ожог,
что и тебя, уверен, иногда полощет,
как берег воли — горечи глоток.

Как ты живёшь там, в мире лёгком, новом,
где можно быть без вечных «надо» и «держись»?
Я здесь учусь дышать не словом, а основой,
тем воздухом, где проступает жизнь,
где мы сдались, но разными путями, оба:
ты — от фальшивой, клееной брони,
я — от того, что чувствовал сугробом,
что прятал в тень изломанной вины.

Ты помнишь тот спектакль, где я на сцене
держал лицо, как взятый напрокат,
боялся: разглядишь — и на замену
уйдёшь туда, где честные стоят.
А мне хотелось просто быть, без пены,
без страха, что узнают, не простят
всю эту нежность, спрятанную в дрожи,
всю эту робость, взятую в полон.
Я врал, что всё похоже, всё как должно,
а сам стоял, как брошенный вагон
на боковых путях, где сон встревожен,
где каждый стук колёс — уже не он.
Не оттого, что ты была права,
а оттого, что я боялся жить,
не оттого, что ты искала славу,
а оттого, что я не смел любить.

Ты уставала — да. Но я носил не меньше
тот груз глухой, тот панцирь на плечо,
боялся спать, чтоб сквозь проломы, бреши
не хлынуло то, что течёт ещё —
из сердцевины, из кромешной вежи,
святой, глухой, моей — тебе ещё
не спетой песни, прерванной на вздохе.
Ты думала: он пуст, а он звенит,
но так глубоко, в собственной скорлупной крохе,
что боль почти не долетает в быт.

Я не прошу вернуть то лето, где горели
мы в пламени кривом, слепом, чужом.
Я лишь хочу, чтоб ты узнала: в теле
за всей игрой, за этим шутовством
жил человек. Не рыцарь, не спаситель,
а просто тот, кто помнит всё до слёз,
кто за тебя молился, как в обитель
несёт свечу познавший боль всерьёз.
Не как упрёк, а как напоминанье,
что маска — смерть, что страх — плохой советчик.
Ты не меня оставила в изгнанье,
а мой каркас, мой выстроенный клетчик,
куда я сам себя и заковал.
Но там, внутри, остался свет — тот самый,
тот тихий смех, который ты искала,
тот луч, что я в подвале прятал в зал.

Я стал другим. Не громким, не парадным —
смешливым, тихим, преданным, простым.
Теперь гуляю с тем собратом теневым,
которого так долго не пускал в свой мир.
И иногда мне кажется: ты знала,
ты чуяла сквозь весь мой маскарад,
что там, за слоем грима и металла,
растёт не пустота, а тихий сад,
где снег идёт беззвучно, осторожно,
и можно просто рядом помолчать.
Ты уходила не в это «невозможно»,
ты уходила, чтобы перестать
бороться с мельницами навязанной мне роли,
которые я сам и воздвигал.
И в этом нет ничьей особой боли,
есть только жизнь, что я не доиграл.

Прости, что так и не рискнул быть слабым
в том смысле, в каком слабость — это мощь:
прийти, открыться и сказать: «Я сплавлен
из тех же трещин, что и ты. И дождь,
который льёт за окнами, — общий,
как эта боль, как небо, как беда,
как воздух, что вдыхаем порознь, но всё тоньше
он нас сшивает, точно провода
незримые, натянутые где-то
сквозь годы, сквозь молчание коры».
Прости, что дал тебе взамен не друга, а ответы,
не суть, а тень, не сердце, а игру,
не искренность, а выученный берег,
не бережность, а бегство в маскарад,
не ту любовь, которой можно верить,
а ту, что прячет взгляд, боясь утрат.
Прости за этот страх, за клетку, за молчанье,
за то, что строил замки изо льда,
за то, что держал в руке прощанье,
когда ты ждала простого да.
Но знай: я не был холоден и свеж,
та птица, что в груди не пела, — билась,
и этот стук, немой и непохожий,
был тоже честностью, был тоже мной — насквозь.
…Ну вот. Дописываю. Утро скоро.
Стихает заоконное литьё.
Ты, верно, спишь, укутанная шторой,
и это письмо — оно не для неё.
Оно для нас, застрявших в коридоре
меж формой и живою сутью, меж
желанием кричать и страхом воли,
меж «быть собой» и «спрятаться в манеж».
И если вдруг когда-нибудь, нежданно,

К вашему вниманию — мы оправдали анонс! У нас с Encre de sang получилась легендарная по исполнению поэма! Не поленитесь, пожалуйста, прочесть.

feat. Encre de sang × Виверн Сизый

«Четверть секунды»

Его выводили под утренний скрежет
Точения лезвий и скорби внутри.
Как будто бы слух и дыхание режет
Не сталь, а кричащие взгляды толпы.
Людей изнуренных удушливый запах,
Возгласы и вздохи восторженных лиц.
Сжимается сердца прерывисто клапан:
Не видно топор в зеркалах роговиц.
Лежит на кровавой, запятнанной плахе,
И лезвие ближе, чем собственный нос.
Палач в равнодушном и гордом размахе
Прицелился в шею — и руку занёс.
Момент околел — и как будто гипнозом
С щеки топора надрывается блик.
И млеет народ перед телом белёсым —
Давно уже к зрелищу смерти привык...
и в этот застывший, гудящий провал
Конь ворвался. Гонец, не крича в полумгле,
Вздернул грамоту. Воск на печати пылал
Багрово, как рана на чёрной земле.
Палача топорище ушло не в плоть —
В доски плахи, и звук был глухой, гробовой.
И ему развязали верёвки. Колоть
Перестало в запястьях. И кто-то живой
Тёплый плащ на плечи ему набросал,
Кто-то хлебную мякоть вложил в кулаки.
И он встал. И пошёл через площадь. Глаза
Привыкали. Уже не дрожали виски.
Базар гомонил, выкрикивал цены
На дёготь, на холст, на горшки, на муку.
Пекарня дышала в горячие стены,
И пахло навозом в глухом закутку.
Голуби грелись под самой стрехою.
Колокол тронул его за висок.
Свобода — не грамота над головою,
А этот проулок, и пыль, и глоток.

Вскоре
он взял в разноцветье базарного гама
Билет до глухого, безвестного дна.
Трясся в теплушке, курил возле храма,
Где пьяный мужик голосил дотемна.
Чужой городишко встречал его криво —
Покосившимся шпилем, горбатой стеной.
Он спал на вокзале, потом у залива
Нашёл себе угол за хлеб с ветчиной.
Носил на базар деревянные ложки,
Менял на муку и кулёк табака.
Соседка гадала ему на картошке,
И как-то под вечер, под стук молотка,
Жизнь потекла по неторной дорожке,
И забылось названье того городка.
Забылись и руки под натиском цепи,
И цокот копыт, и от плахи следы.
Мечта оказаться однажды на сцене
Заставила выйти из пыльной среды.
Окутано небо серебряным дымом,
Горяч под ногами неровный асфальт.
По воле судьбы он остался любимым,
Звучал его голос, похожий на альт.
Встречались рассветы, и блики заката
Сверкали на гладком и ровном кольце.
Под вечер звучала гитар серенада —
Любимой он пел на широком крыльце.
Выращивал сад, поливая деревья,
Построил из веток шалаш для детей.
Из тушек на кухне выщипывал перья
И ждал с нетерпением званых гостей.
Оставшись в тени огневого рассвета,
Курил полной грудью он быт и мечты.
И прошлое — якорь, забытый не кем-то,
А пазлы заросшей могильной плиты.
Дыхание робко схватилось за ветер:
Закрыл он глаза, наслаждаясь луной,
Сиянием света, что мутен и бледен,
Спадавшим на веки немой пеленой.

И что же теперь?
А теперь оторвись. Отделись от хребта.
Отвернись от окна шейной раной. Ничего
Не бывало. Гонец не влетал, как протест,
В середину толпы. Не хрипел под него
Взмыленный конь. Грамота не вздымалась
Над площадью алым своим кулаком.
Печать не горела. Толпа не сжималась.
Палач не спускал топорище. Никем
Не разрезаны путы на сбитых запястьях.
Не накинут суконный, чужой, грубый плащ.
Не краюха в горсти — только холод и счастье
Ничего. Был топор. Был размах. Был палач.
Была четверть секунды — зазор, промежуток,
Раствор между выдохом стали и входом
В кость. И в эту щель, как последний рассудок,
Мозг вложил всё: жену, бакалею, и всходы
Яблони, внуков, закат и крыльцо.
Он не знал. Он старел, ссорился, гнулся,
Целовал детей в мокрое от слёз лицо.
Он был счастлив. Он выжил. Он не проснулся.
А теперь знаешь ты. Это знание — груз
Без ремней. Без ручек. Без дна. Без ответа.
Ты прочёл. Ты внутри. И уже не сотрёшь
Эту четверть секунды, что стала бессмертной.
Он не знал ничего. Он был счастлив во лжи.
Ты не будешь уже. Ты отсюда не выйдешь.
Он обжил свою смерть. Ты теперь обживи
Эту правду. Она ни темней, ни светлей.
Просто правда. И ты с ней пока дышишь.

Ты принял молчание мачтой, но мачта мотала на мел,
где мельче, чем мысли, мерещился меченый мелом предел.
В зрачках — только зарево замысла, замертво замкнутый зной,
ты занят не завтра — затмением, залитым застывшей слюной.
И вместо дыханья — давленье, давящее давность до дыр,
ты выпил не выдох — выделку выпотрошенных квартир.
Скулил не от скуки — от скул, что свело от сырой тишины,
и нежность казалась насмешкой над немощью нежной струны.
Стерпеть — не стереться, стирая суставы до скрипа основ,
но скрежет оскомины склеен осколками скошенных снов.
Твой страх — это фрахт без фрахтовщика, флагом обмотанный трюм,
где фразы фальшивили флангом, фарцуя фантомом на шум.
Катилась по камере кара, как каменный кашель в ночи,
и кланялись кладбищу клавиши, вбивая их в кирпичи.
Теперь ты не телом — тотемом твердишь о тяжёлой тщете,
твой пепел печётся о прошлом в последней печной пустоте.
Ни слова о сытости. Сырость съедает сияние глаз
Пока ты выжат не выжимкой — а выжигом выморочных фраз.

Выворот вывода — выдохом выбило выводы в высь,
где выжил не выдержкой — выжженным выменем выдан на жизнь.
Под почерком — порча, у почвы нет почестей, почта пуста,
ты прячешься в прочерках прошлого, проще прочесть, чем восстать.
Забвение — звание зверя, завёрнутый в звенья язык,
где звуки не значили больше, чем жажда зажать этот крик.
Ты сшил себе шкуру из шёпота, шрама, ошибок и жил,
но жилы сжимали сильнее, чем мир тебя прежде разбил.
Не верил ни вере, ни мере — намеренно мерил провал,
где каждый потерянный берег тебе приговор подписал.
Ты глох не от грома — от гроба, в котором гудела вина,
и годы годились лишь горлу, глотавшему голод до дна.

Мой кислород, от которого лёгкие пели,
Прежде питало теченье по самому дну —
Ныне бездонно молчанье в прозрачном апреле,
Там, где учили дышать эту звёздную целину.

Помнишь тот пульс? Он горел, раздвигая границы,
Сердце несло этот свет, словно чашу без дна.
Как оно бьётся теперь, утомлённая птица,
В клетке грудной, где былая волна не слышна?

Током по венам — не пламя, а память о жженье,
Контур ожога на глади холодной воды.
Больше не пить, но хранить отраженье движенья
Этой любви, уходящей, как тень от звезды.

Слышишь, как тихо звенит, остывая, разлука?
Это не кровь — лишь привычки стучатся в висок.
Прежняя музыка стала наукой для слуха,
Но не питает, а лишь доплетает венок.

Высохло ложе, но в воздухе влажно и тонко
Пахнет бессонницей, вросшей в ночные края.
То, что баюкало сердце в глубинах, как плёнкой,
Стало течением мёртвым, где я больше не я.

Нечем кормиться душе, но невидимой дрожью
Тянется нить, что звенела натянутой вдоль.
Просто дыханье на донышке держится ложью,
Той, что питала и стала питающей боль.

Нулевая зона.

Я проснулся без отклика — словно бы выключив звуки,
Словно вынули стержень, нанизанный криком и сном.
И чужие несчастья, и собственный пульс — в разлуке
Со зрачком, что глядит в потолок ледяным полотном.

Ничего не звенит, не саднит, не щемит, не клокочет —
Только ровное «нет» разливается в жилах пустых.
Бесчувствие — белое поле без крапа и почерка,
Где ни звука вовне, ни движения тени внутри.

Я гляжу на любовь — и она как чужая веранда,
Где когда-то сидел, но уже не припомню лица.
И ни злость не проймёт, ни тоска — только скука таланта,
Что себя израсходовал весь, не оставив рубца.

Не зови — не приду. Не пугай — не вскипаю ответом.
Я не зол и не пуст, я вне спектра, я сдвинул предел.
Там, где раньше горело, теперь — тишина фиолета
Без щелей для тепла, без лазеек для траурных тел.

Я отвык. Я отсёк. Я не жду ни наград, ни расплаты.
Мне не больно, не стыдно, не страшно, не нужно, не жаль.
Я не чувствую. Выжжен до самой последней детали,
Где ни пульса, ни тока — одна ледяная эмаль.

Я чертил этот круг, принимая его за орбиту,
Где вина — это ось, на которой вращается свет.
Ты стояла внутри, запрещая душе пасть на биту,
Я сжимал в кулаке несуществующий твой амулет.

Но сквозь пыль монологов прорезалась ясность иначе:
Есть не холод, а бережность там, где не лгут о тепле.
Ты хранила не нас, а лишь дружбу — и это не плачет,
Просто чувствам на разных ветвях тяжело на земле.

Не предательство — честность, не слепость — твоё отстраненье,
Ты боялась, что я растворюсь, если ты не придёшь.
А моя теплота не искала в ответ одобренья,
Просто сердце вело, но дорога ему была — нож.

Я слагаю с плеча обвинительный пепел до срока.
Где никто не злодей, там свобода, как утренний лист.
Две нетронутых правды уходят без лишнего вздоха,
Потому что никто из двоих перед светом не чист.

Предел нормы.

По регламенту дождь — это пыль, что идёт из решётки,
По регламенту смех — это спазм диафрагмы в цеху.
Нас растят в тишине, словно в банках стеклянной селёдки,
И качают во сне, приучая к глухому стиху.

Я иду сквозь квартал, где дома — как литые скрижали,
Где ни щели в стене, ни следа от мышиной возни.
Нам глаза обнулили, нам веки свинцом подшивали,
Чтоб не видели мы, как в подвалах гниют огоньки.

В переходах метро пахнет хлоркой и спиртом сугубым,
Тени плавятся в желоб, не тронув холодный перрон.
Наши лица свели к геометрии — кубам и срубам,
И любой, кто не куб, утилизирован через вагон.

На виске у меня — циферблат с ампутированной стрелкой,
Он не тикает, нет, он зудит, как остывший ожог.
Я когда-то мечтал, я хотел прикоснуться к тарелке,
На которой лежал нарисованный яблочный сок.

Но мечту извлекли, будто жабры у сонной личинки,
Залили в прорезь воск и включили казённый сигнал.
И теперь я гляжу, как по серой, стальной сердцевинке
Расползается код, что мне душу на «ноль» умножал.

В департаменте чувств нам меняют печаль на таблетку,
Называя тоской реактивный, побочный синдром.
Нас укладывают в ряд, закрепляя на каждом беседку,
Чтоб никто не воскрес, чтобы каждый забыл о былом.

Только в пятницу, в пять, в час, когда затихают сирены,
И глохнет насос, что качает бетонную смесь,
Я сквозь пол этажом ниже слышу — не стоны, не тленье,
А как кто-то бормочет: «я здесь, я пока ещё здесь».

Этот шёпот — он бьёт, он как трещина в куполе цеха,
Он как ртуть, что ползёт, нарушая земной горизонт.
Я ложусь грудью вниз, чтобы сердцем услышать то эхо,
Но приходит конвой и вбивает мне в спину азот.

Нас спускают в подвал, где на стенах разводы и копоть,
Где гудит тишина, запечатав проёмы и рвы.
Мои губы свело, я пытался хоть звук расколоть им,
Но челюсти свели в монолитный прикус синевы.

А когда я ослеп, и последняя нить отгорела,
И по капле ушла в дренажный, железный настил,
Я внутри головы, где темно, словно в колбе без дела,
Разглядел, как никто никогда никого не любил.
И распался на спектры,
Ушёл в перегной,
Одинаково мёртвый, ненужный, спокойный, чужой.

Я вышел — ночь была в мелу,
и город мерил окна мерой;
я нёс твой голос по стеклу,
как нож, забытый кавалером.
Не дом — а вывернутый шкаф,
не сад — а угольные спицы;
я шёл, упрямый и неправ,
к твоей невидимой границе.

Ты не сказала: «Подожди»,
и я не выпросил отсрочки;
лишь дождь, пришитый до груди,
считал на вороте все строчки.
Мне был назначен этот путь —
не к двери, нет, а мимо двери:
чтоб губы сжать и не вернуть
ни дня, ни взгляда, ни потери.

Я был не слаб — я был тяжёл,
как ключ в кармане арестанта;
и каждый шаг во мне прошёл
сухим разрядом музыканта.
В чужих подъездах свет ослеп,
стоял, как пыльная держава;
я ел без хлеба чёрный хлеб
молчания — и был им правым.

Не называй меня своим:
я сам себе не приходился.
Я был надрезан и носим
тем ветром, что в тебя вонзился.
В моей руке чернел билет
на поезд, выдуманный ночью;
и в нём был город, где нас нет,
но наши тени ходят точно.

Мне не прощай. Прощенье — сор:
его метут к утру с порога.
Я лучше вынесу позор
прямой, как рельсовая строгость.
Я лучше выучу металл
твоих шагов на лестной клетке,
чем стану тем, кто опоздал
и просит милости у метки.

Так я иду: не муж — разлом,
не гость — обугленная скоба;
над каждым запертым углом
горит бессонная особа.
И если крикну — не зови:
мой голос сам себя услышит.
Я вышел вовсе не к любви —
а к высоте, где сердце дышит.