Я вышел — ночь была в мелу,
и город мерил окна мерой;
я нёс твой голос по стеклу,
как нож, забытый кавалером.
Не дом — а вывернутый шкаф,
не сад — а угольные спицы;
я шёл, упрямый и неправ,
к твоей невидимой границе.

Ты не сказала: «Подожди»,
и я не выпросил отсрочки;
лишь дождь, пришитый до груди,
считал на вороте все строчки.
Мне был назначен этот путь —
не к двери, нет, а мимо двери:
чтоб губы сжать и не вернуть
ни дня, ни взгляда, ни потери.

Я был не слаб — я был тяжёл,
как ключ в кармане арестанта;
и каждый шаг во мне прошёл
сухим разрядом музыканта.
В чужих подъездах свет ослеп,
стоял, как пыльная держава;
я ел без хлеба чёрный хлеб
молчания — и был им правым.

Не называй меня своим:
я сам себе не приходился.
Я был надрезан и носим
тем ветром, что в тебя вонзился.
В моей руке чернел билет
на поезд, выдуманный ночью;
и в нём был город, где нас нет,
но наши тени ходят точно.

Мне не прощай. Прощенье — сор:
его метут к утру с порога.
Я лучше вынесу позор
прямой, как рельсовая строгость.
Я лучше выучу металл
твоих шагов на лестной клетке,
чем стану тем, кто опоздал
и просит милости у метки.

Так я иду: не муж — разлом,
не гость — обугленная скоба;
над каждым запертым углом
горит бессонная особа.
И если крикну — не зови:
мой голос сам себя услышит.
Я вышел вовсе не к любви —
а к высоте, где сердце дышит.