Привет тебе.
Я знаю: писем в полночь
не шлют тому, кто вычеркнул и спит.
Но тишина звенит, и надо как-то кончить
тот внутренний, невидимый ожог,
что и тебя, уверен, иногда полощет,
как берег воли — горечи глоток.

Как ты живёшь там, в мире лёгком, новом,
где можно быть без вечных «надо» и «держись»?
Я здесь учусь дышать не словом, а основой,
тем воздухом, где проступает жизнь,
где мы сдались, но разными путями, оба:
ты — от фальшивой, клееной брони,
я — от того, что чувствовал сугробом,
что прятал в тень изломанной вины.

Ты помнишь тот спектакль, где я на сцене
держал лицо, как взятый напрокат,
боялся: разглядишь — и на замену
уйдёшь туда, где честные стоят.
А мне хотелось просто быть, без пены,
без страха, что узнают, не простят
всю эту нежность, спрятанную в дрожи,
всю эту робость, взятую в полон.
Я врал, что всё похоже, всё как должно,
а сам стоял, как брошенный вагон
на боковых путях, где сон встревожен,
где каждый стук колёс — уже не он.
Не оттого, что ты была права,
а оттого, что я боялся жить,
не оттого, что ты искала славу,
а оттого, что я не смел любить.

Ты уставала — да. Но я носил не меньше
тот груз глухой, тот панцирь на плечо,
боялся спать, чтоб сквозь проломы, бреши
не хлынуло то, что течёт ещё —
из сердцевины, из кромешной вежи,
святой, глухой, моей — тебе ещё
не спетой песни, прерванной на вздохе.
Ты думала: он пуст, а он звенит,
но так глубоко, в собственной скорлупной крохе,
что боль почти не долетает в быт.

Я не прошу вернуть то лето, где горели
мы в пламени кривом, слепом, чужом.
Я лишь хочу, чтоб ты узнала: в теле
за всей игрой, за этим шутовством
жил человек. Не рыцарь, не спаситель,
а просто тот, кто помнит всё до слёз,
кто за тебя молился, как в обитель
несёт свечу познавший боль всерьёз.
Не как упрёк, а как напоминанье,
что маска — смерть, что страх — плохой советчик.
Ты не меня оставила в изгнанье,
а мой каркас, мой выстроенный клетчик,
куда я сам себя и заковал.
Но там, внутри, остался свет — тот самый,
тот тихий смех, который ты искала,
тот луч, что я в подвале прятал в зал.

Я стал другим. Не громким, не парадным —
смешливым, тихим, преданным, простым.
Теперь гуляю с тем собратом теневым,
которого так долго не пускал в свой мир.
И иногда мне кажется: ты знала,
ты чуяла сквозь весь мой маскарад,
что там, за слоем грима и металла,
растёт не пустота, а тихий сад,
где снег идёт беззвучно, осторожно,
и можно просто рядом помолчать.
Ты уходила не в это «невозможно»,
ты уходила, чтобы перестать
бороться с мельницами навязанной мне роли,
которые я сам и воздвигал.
И в этом нет ничьей особой боли,
есть только жизнь, что я не доиграл.

Прости, что так и не рискнул быть слабым
в том смысле, в каком слабость — это мощь:
прийти, открыться и сказать: «Я сплавлен
из тех же трещин, что и ты. И дождь,
который льёт за окнами, — общий,
как эта боль, как небо, как беда,
как воздух, что вдыхаем порознь, но всё тоньше
он нас сшивает, точно провода
незримые, натянутые где-то
сквозь годы, сквозь молчание коры».
Прости, что дал тебе взамен не друга, а ответы,
не суть, а тень, не сердце, а игру,
не искренность, а выученный берег,
не бережность, а бегство в маскарад,
не ту любовь, которой можно верить,
а ту, что прячет взгляд, боясь утрат.
Прости за этот страх, за клетку, за молчанье,
за то, что строил замки изо льда,
за то, что держал в руке прощанье,
когда ты ждала простого да.
Но знай: я не был холоден и свеж,
та птица, что в груди не пела, — билась,
и этот стук, немой и непохожий,
был тоже честностью, был тоже мной — насквозь.
…Ну вот. Дописываю. Утро скоро.
Стихает заоконное литьё.
Ты, верно, спишь, укутанная шторой,
и это письмо — оно не для неё.
Оно для нас, застрявших в коридоре
меж формой и живою сутью, меж
желанием кричать и страхом воли,
меж «быть собой» и «спрятаться в манеж».
И если вдруг когда-нибудь, нежданно,