К вашему вниманию — мы оправдали анонс! У нас с Encre de sang получилась легендарная по исполнению поэма! Не поленитесь, пожалуйста, прочесть.
feat. Encre de sang × Виверн Сизый
«Четверть секунды»
Его выводили под утренний скрежет
Точения лезвий и скорби внутри.
Как будто бы слух и дыхание режет
Не сталь, а кричащие взгляды толпы.
Людей изнуренных удушливый запах,
Возгласы и вздохи восторженных лиц.
Сжимается сердца прерывисто клапан:
Не видно топор в зеркалах роговиц.
Лежит на кровавой, запятнанной плахе,
И лезвие ближе, чем собственный нос.
Палач в равнодушном и гордом размахе
Прицелился в шею — и руку занёс.
Момент околел — и как будто гипнозом
С щеки топора надрывается блик.
И млеет народ перед телом белёсым —
Давно уже к зрелищу смерти привык...
и в этот застывший, гудящий провал
Конь ворвался. Гонец, не крича в полумгле,
Вздернул грамоту. Воск на печати пылал
Багрово, как рана на чёрной земле.
Палача топорище ушло не в плоть —
В доски плахи, и звук был глухой, гробовой.
И ему развязали верёвки. Колоть
Перестало в запястьях. И кто-то живой
Тёплый плащ на плечи ему набросал,
Кто-то хлебную мякоть вложил в кулаки.
И он встал. И пошёл через площадь. Глаза
Привыкали. Уже не дрожали виски.
Базар гомонил, выкрикивал цены
На дёготь, на холст, на горшки, на муку.
Пекарня дышала в горячие стены,
И пахло навозом в глухом закутку.
Голуби грелись под самой стрехою.
Колокол тронул его за висок.
Свобода — не грамота над головою,
А этот проулок, и пыль, и глоток.
Вскоре
он взял в разноцветье базарного гама
Билет до глухого, безвестного дна.
Трясся в теплушке, курил возле храма,
Где пьяный мужик голосил дотемна.
Чужой городишко встречал его криво —
Покосившимся шпилем, горбатой стеной.
Он спал на вокзале, потом у залива
Нашёл себе угол за хлеб с ветчиной.
Носил на базар деревянные ложки,
Менял на муку и кулёк табака.
Соседка гадала ему на картошке,
И как-то под вечер, под стук молотка,
Жизнь потекла по неторной дорожке,
И забылось названье того городка.
Забылись и руки под натиском цепи,
И цокот копыт, и от плахи следы.
Мечта оказаться однажды на сцене
Заставила выйти из пыльной среды.
Окутано небо серебряным дымом,
Горяч под ногами неровный асфальт.
По воле судьбы он остался любимым,
Звучал его голос, похожий на альт.
Встречались рассветы, и блики заката
Сверкали на гладком и ровном кольце.
Под вечер звучала гитар серенада —
Любимой он пел на широком крыльце.
Выращивал сад, поливая деревья,
Построил из веток шалаш для детей.
Из тушек на кухне выщипывал перья
И ждал с нетерпением званых гостей.
Оставшись в тени огневого рассвета,
Курил полной грудью он быт и мечты.
И прошлое — якорь, забытый не кем-то,
А пазлы заросшей могильной плиты.
Дыхание робко схватилось за ветер:
Закрыл он глаза, наслаждаясь луной,
Сиянием света, что мутен и бледен,
Спадавшим на веки немой пеленой.
И что же теперь?
А теперь оторвись. Отделись от хребта.
Отвернись от окна шейной раной. Ничего
Не бывало. Гонец не влетал, как протест,
В середину толпы. Не хрипел под него
Взмыленный конь. Грамота не вздымалась
Над площадью алым своим кулаком.
Печать не горела. Толпа не сжималась.
Палач не спускал топорище. Никем
Не разрезаны путы на сбитых запястьях.
Не накинут суконный, чужой, грубый плащ.
Не краюха в горсти — только холод и счастье
Ничего. Был топор. Был размах. Был палач.
Была четверть секунды — зазор, промежуток,
Раствор между выдохом стали и входом
В кость. И в эту щель, как последний рассудок,
Мозг вложил всё: жену, бакалею, и всходы
Яблони, внуков, закат и крыльцо.
Он не знал. Он старел, ссорился, гнулся,
Целовал детей в мокрое от слёз лицо.
Он был счастлив. Он выжил. Он не проснулся.
А теперь знаешь ты. Это знание — груз
Без ремней. Без ручек. Без дна. Без ответа.
Ты прочёл. Ты внутри. И уже не сотрёшь
Эту четверть секунды, что стала бессмертной.
Он не знал ничего. Он был счастлив во лжи.
Ты не будешь уже. Ты отсюда не выйдешь.
Он обжил свою смерть. Ты теперь обживи
Эту правду. Она ни темней, ни светлей.
Просто правда. И ты с ней пока дышишь.