бесполезный политолог

«Новая искренность» как имиджевая технология публичной власти

Вышел новый «Индекс Telegram» от аналитического центра «Г.У.Р.У.» совместно с Первым информационным телеграм-агентством «Теле Стрим». Помимо прочего, авторы фиксируют, что губернаторы всё чаще выходят за пределы протокольного образа и переходят к модели «новой искренности»:

«В коммуникации растёт доля «человечных» сюжетов: спорт, неформальное общение с жителями, семейные истории, самоирония, участие в культурных и массовых мероприятиях. Показателен сюжет с участием губернатора ХМАО Кухарука, который помог юному велосипедисту. При этом параллельно подчёркивается управленческая жёсткость: демонстративные взыскания, отставки, реакции на скандалы внутри элит. Для центра важен баланс – губернатор должен выглядеть живым, доступным и эмоциональным, но при этом сохранять образ сильного администратора и своего рода генерал-губернатора, способного на жесткие кадровые решения и контроль над территорией», — отмечает Пермяков Роман Олегович, глава аналитического центра «Г.У.Р.У.».

Я уже отмечал, что конкретное содержание губернаторского имиджа зависит от регионального политического режима. В более зависимых от федерального центра регионах местные сюжеты чаще встраиваются в общефедеральную повестку: губернатор подтверждает лояльность, демонстрирует связь с центром и переводит локальные проблемы на язык общегосударственных задач. В менее зависимых регионах больше пространства для акцента на региональных проектах\ и прямой коммуникации с населением — и здесь больше пространства для стратегии самопрезентации (с демонстрацией моментов из жизни, семьи и т.п.).

Причём эта логика заметна не только в выборе имиджевой стратегии, но и в самом языке (текстах) губернаторов. В более конкурентных и электорально нестабильных регионах губернаторы склонны говорить проще и понятнее. При этом в более зависимых регионах губернаторская речь в среднем оказывается сложнее, формальнее и требует большего языкового усилия. Это объясняется тем, что в менее зависимых регионах губернатору важнее быть понятным жителям, а в более зависимых — федеральному центру.

В этой логике особенно важна стратегия самопрезентации, эффективность которой выражается в способности встроить фигуру главы региона в ожидания конкретной аудитории. В патримониальных режимах, где большое значение имеют персональная лояльность и личная связка «руководитель — территория», самопрезентация оказывается ближе к образу «своего» лидера, который знает регион, разделяет его символы и лично вовлечён в решение проблем. В менее авторитарных и менее зависимых от центра регионах она чаще работает через близость к жителям: прямые эфиры, ответы на обращения, акцент на локальной повестке, семейные или бытовые сюжеты, демонстрацию доступности. В более зависимых и авторитарных контекстах самопрезентация, напротив, чаще подчиняется вертикальной логике: губернатор показывает не столько открытость перед обществом, сколько управленческую пригодность, способность держать регион под контролем и переводить местные проблемы на язык федеральных задач.

Теперь же, как отмечается, «новая искренность» становится универсальным стилевым стандартом. Однако она определённо наполняется разным содержанием в зависимости от региона. У Георгия Филимонова (Вологодская область) это, например, соединение личной спортивной и культурной повестки (фотографии с семьёй в театре, видео с пробежками) с демонстративной публичной жесткостью в отношении местных чиновников и ошибок на местах. Губернатор Курганской области Вадим Шумков показывает другой вариант самопрезентации: его коммуникация строится вокруг персональной интонации и узнаваемого прямого стиля с понятными, считываемыми идеями из личных заметок.

«Новая искренность» — это, по сути, адаптация стратегии самопрезентации к более персонализированной медиасреде. Формат мессенджера здесь играет ключевую роль. Он требует скорости, реакции, неформальности и постоянного присутствия (в отличие от, например, дизайна и восприятия социальной сети VK). Губернатор вынужден быть не только «должностью», но и медийным персонажем.

Чиновник — твой сосед: гражданское общество как практика локальной субъектности

Гражданское общество часто описывают как пространство автономной ассоциации — сферу организаций, инициатив и связей, которые не совпадают с аппаратом государства и потому способны артикулировать интересы общества, ограничивать власть или хотя бы быть для неё внешним собеседником. В стандартной либеральной схеме оно мыслится как промежуточная область между частной жизнью и политическим порядком. Но это разделение не обязательно означает полную изоляцию государства и гражданского общества друг от друга.

Директор Центра исследований гражданского общества и некоммерческого сектора НИУ ВШЭ И.В. Мерсиянова подчёркивает, что гражданское общество формируется «даже не в масштабах страны, а в первую очередь на локальных территориях конкретных поселений, где возникают гражданские сообщества».

А на местном уровне, по опыту работы в регионах, государство и гражданское общество часто реализованы в одном и том же «социальном материале»: в одних и тех же людях, связях и практиках. При этом тот же самый чиновник не всегда выступает только как агент государства. Он может быть работником администрации, но при этом — организатором местного движения или участником домового сообщества.

Но в таком контексте встаёт вопрос о разграничении гражданского общества и государства. Если мы не проводим эту границу по формальному статусу актора — чиновник или не чиновник, представитель администрации или независимый активист, — то по какому основанию она вообще проводится?

Борис Капустин, опираясь на гегелевскую проблематику гражданства, утверждает, что в политическом смысле гражданское общество не сводится к устойчивой сфере организаций, внешней по отношению к государству. Оно может быть понято как набор практик, в которых действующие лица конституируются как субъекты, то есть начинают действовать не только в логике частного интереса, зависимости или административного поручения, но и в логике общего дела. У Капустина это связано с различением юридического и политического гражданства: первое потребляет наличные институциональные формы, тогда как второе производит или трансформирует организацию социального пространства. И в конечном счёте принципиален не сам формальный статус участника — чиновник он или независимый активист, — а характер воспроизводимой практики.

Однако, как отмечает И.В. Мерсиянова, у российских исследователей более полулярна другая традиция определения гражданского общества — как набора независимых ассоциаций, опосредующих отношения между индивидом и государством (похожее мы и видим в учебниках обществознания):

О. Хархордин объясняет это «исторически»: наиболее популярная концепция гражданского общества пришла в Россию в 1980-х годах через восточноевропейские интерпретации, в частности через попытку истолковать опыт польской «Солидарности» в терминах Грамши. Противостояние авторитарного государства советского типа полу- или квазисвободным ассоциациям восточноевропейского «гражданского общества» казалось основой политической динамики этого времени. Создание подобных ассоциаций и до сих пор продолжает многим казаться единственным залогом укоренения либерального политического режима в современной России.

На мой взгляд, для анализа гражданского общества важнее не формальная субъектность, а характер практики. Если инициатива движима не административным заказом, а реальным общим интересом, она может быть практикой гражданского общества даже при участии представителей местной власти. Достаточно съездить в сёла и малые города — местная общественная жизнь часто по сути является супер тесной сетью взаимодействий между бизнесом, активистами, чиновниками и церковным приходом. Причём человек из администрации в такой системе может быть ещё и точкой доступа к формально государственным ресурсам — а это уже нас обращает к идее «промысла на государстве» у С.Г. Кордонского и Ю.М. Плюснина.

Главные книги россиян: школьный канон

Russian Field опубликовал результаты опроса о том, какие культурные произведения (книги, песни, сказки, фильмы) россияне считают наиболее значимыми для своего поколения. Интересно обсудить опубликованные данные о наиболее значимых книгах настоящего поколения россиян в контексте предыдущего поста о символической политике российских элит.

📌 Что здесь важно указать: результаты опроса — это не личные литературные предпочтения россиян. Открытый вопрос о главной книге «вашего поколения» заставляет респондента указывать не личный опыт, а символ, который можно предъявить как социально одобряемый ответ. И результаты, как мне кажется, получились соответствующими.

📈 В топе ответов среди книг оказался такой набор: «Война и мир» Толстого, «Как закалялась сталь» Островского, «Мастер и Маргарита» Булгакова, «1984» Оруэлла, «Преступление и наказание» Достоевского, «Отцы и дети» Тургенева, Библия/Коран, Шолохов, «Гарри Поттер», Конституция, «Молодая гвардия» и «Архипелаг ГУЛАГ».

Общий результат такой: в топе доминирует школьно-государственный канон. Толстой, Достоевский, Тургенев, Шолохов, Островский = институционально закреплённый набор представлений о русском/советском опыте: война, долг, страдание, нравственный выбор, служение, конфликт личности и власти. Поколенческий выбор здесь формируется через инфраструктуру образования, памятных дат, экранизаций и культурного авторитета.

При этом сам канон, очевидно, внутренне противоречив. В одном списке оказываются советские мобилизационные тексты, религиозная литература, Конституция и Солженицын. Разные книги отвечают за разные режимы интерпретации прошлого: героический, травматический, религиозный, правовой, антиавторитарный. Но все они продолжают вращаться вокруг одного узла — отношения человека и большой исторической силы: государства, войны, идеологии, репрессии, веры или закона.

Показательно и почти полное отсутствие современной российской литературы. Единственный массовый постсоветский культурный маркер в топе — «Гарри Поттер». Поколенческая идентичность описывается преимущественно через унаследованные тексты, а не через новые произведения, которые фиксировали бы опыт последних десятилетий. Современность, видимо, пока не породила устойчивого общепризнанного канона — или, по крайней мере, он не обладает сопоставимой символической силой.

📍 Отдельно в этом списке выделяется Оруэлл. «1984» не принадлежит ни к русской классике, ни к советскому мобилизационному канону, ни к религиозной или правовой традиции. В школах, насколько я знаю, обычно проходили и проходят близкого, но всё же иного по духу Замятина, а не Оруэлла. Произведение выбивается из списка, но, вероятно, попадает в современную тревогу по поводу государства и границ частной автономии.

В целом же значимыми становятся те книги, через которые общество привыкло объяснять себе собственную идентичность. А это в основном цивилизационный канон, который, как уже отмечалось, способен включать несовместимые сюжеты.

Мужчины с молодыми жёнами живут дольше?

Интересная находка у Толкователя:

Мужчины, женатые на женщинах, младше себя на 15-17 лет, имеют более низкий риск смертности.

Чтобы избежать спекуляций — стоит разобраться в теме подробнее. Исследование показывает, что у мужчин, женатых на женщинах существенно младше себя, риск смертности также существенно ниже. Однако стоит отметить, что исследование фиксирует устойчивую статистическую ассоциацию, но не позволяет надёжно установить каузальность. Об этом пишет сам автор:

Можно сделать вывод, что движущая сила наблюдаемых различий в смертности в зависимости от разницы в возрасте супругов остается неясной. Необходимы дальнейшие исследования с использованием моделей, учитывающих дополнительные мультипликативные эффекты, а также ненаблюдаемую неоднородность.

Одна из наиболее в настоящее время распространённых интерпретаций — селекция при выборе партнёра. Мужчины, вступающие в брак с женщинами на 15-17 лет младше, скорее всего, изначально отличаются от среднестатистических мужчин своей возрастной группы. Они могут обладать лучшим здоровьем, более высоким социальным статусом, большей экономической устойчивостью, привлекательностью, социальной активностью и доступом к качественной медицине. Все эти характеристики сами по себе коррелируют с более низкой смертностью. Поэтому возраст супруги может выступать не причиной долголетия, а индикатором более широкого набора ресурсов, которыми располагает мужчина.

Автор работы вводит контрольные переменные — образование и благосостояние — и отмечает, что связь сохраняется. Однако тут стоит помнить, что формальные показатели статуса плохо улавливают повседневные практики здоровья, уровень стресса, питание, физическую активность, брачную историю, социальный капитал и способность инвестировать в собственную внешность и здоровье. Иначе говоря, в модели остаётся значительное пространство для влияния внешних факторов: часть ненаблюдаемых характеристик мужчины может одновременно повышать вероятность брака с более молодой женщиной и снижать риск смерти.

Более ранние исследования на данных о мужской смертности также фиксировали преимущество мужчин, женатых на более молодых женщинах, и тогда эта связь тоже предположительно объяснялась половым отбором: более здоровые и ресурсные мужчины имеют больше шансов оказаться в таких семейных союзах. Многие исследователи многократно подчёркивают, что брачный статус и смертность связаны через сложные процессы отбора и различия в образе жизни. Историко-демографические данные дополнительно показывают, что большая возрастная асимметрия в браке часто коррелирует с социально-экономическим положением семьи.

Однако исключать каузальность настоящие исследования тоже не осмеливаются. В теории более молодая супруга может поддерживать у мужчины более высокий уровень социальной включённости, стимулировать заботу о здоровье, продлевать активный образ жизни, а в пожилом возрасте обеспечивать уход. Но эти механизмы нельзя отделить от исходного отбора в текущем дизайне исследования.

Автор рассматриваемой работы также пишет:

Недостаток этого исследования в том, что оно не учитывает поведенческие и психологические аспекты супружеской пары, поскольку данные были получены из административных реестров. Будущие исследования должны быть направлены в эту сторону, поскольку предполагается, что это важно для более точного учета социальных ценностей и норм, а также некоторых поведенческих аспектов.

Финализировал бы я тезис более осторожно: мужчины с существенно более молодыми жёнами имеют более низкий риск смертности в ряде выборок. Однако с большой долей вероятности такой результат связан с иными контекстными факторами: сочетанием здоровья, статуса, ресурсов, гендерно асимметричной системы ухода — которые необходимо учитывать в следующих исследованиях.

На рисунке: «Относительный риск смерти для мужчин в зависимости от разницы в возрасте с супругом»

«Живопырки»: что малый бизнес говорит о качестве управления

На ПМЭФ случилась дискуссия о российском малом бизнесе. В ходе мероприятия глава комитета Госдумы по бюджету и налогам Андрей Макаров заявил, что попытался разобраться, зачем вводятся ограничения для бизнеса. По его мнению, подобные меры предусмотрены для того, чтобы дать «живопыркам» зарабатывать «бабки».

«Живопырка» в узком бизнес-сленге означает подставную фирму для ухода от налогов, но в расширенном публичном употреблении — скорее собирательный образ малого предпринимателя, который не всегда честен с государством.

И вот Греф ответил, что основу российской экономики как раз и создают бизнес, предприниматели, «большие живопырки, маленькие живопырки». «Живопырки — и есть эта самая экономика», — сказал он.

Во-первых, вероятно, спикеры под данным понятием подразумевали разные вещи. Во-вторых, я воспользуюсь поводом и покажу ещё одну часть моей магистерской диссертации.

Так, я сопоставил Индекс развития партисипативных механизмов (измеряющий муниципальную инфраструктуру участия) в 22 регионах РФ с количеством субъектов малого и среднего предпринимательства (МСП) на 100 тыс. человек. В простой OLS-модели с контрольными переменными регионального политического режима, уровня урбанизации и ВРП на душу населения результат положительным и статистически значимым на 5-процентном уровне.

Иными словами, более высокий уровень институционального развития локального участия связан с большей плотностью МСП. В порядковой логистической модели результат оказался ещё более выразительным: рост Индекса всего на 0,1 пункта повышал шансы попадания региона в более высокую категорию плотности МСП примерно в 1,6 раза. То есть слабая партисипативная инфраструктура редко сочетается с насыщенной предпринимательской средой.

В целом концептуально довольно ясно, что малый бизнес особенно сильно зависит от качества именно муниципального управления. Для него важны не только налоги и кредиты, но и правила благоустройства, земельные решения, вывески, общественные пространства, парковки, локальная инфраструктура, доступ к администрации и предсказуемость решений. Всё это решается на локальном уровне посредством различного инструментария от инициативного бюджетирования и ТОСов с ТСЖ до публичных слушаний и общественных обсуждений. Если этот инструментарий слаб, предприниматель или уткнётся в стену администрации и закроется, или пойдёт через неформальные договорённости, что, очевидно, ограничивает доступ к рынку пределами местных репутационных сетей.

Укрупнение муниципалитетов и встраивание МСУ в единую систему публичной власти повышают управляемость, но одновременно увеличивают дистанцию между властью и локальными акторами. Для жителей это проблема представительства, а для малого бизнеса — проблема предсказуемости среды. Если после укрупнения поселений не появляются новые компенсаторные каналы участия, то слабеет сама локальная инфраструктура, в которой существуют малые предприниматели и инициативные группы.

Соответственно, муниципальное управление — это не только история про «низовую демократию», но ещё и экономическая политика. Чем лучше устроены каналы участия, тем больше шансов, что малый бизнес будет действовать как нормальный локальный актор, а не как теневая его адаптация к плохим правилам. В этом смысле вопрос не только в том, нужны ли экономике «живопырки». Вопрос в том, почему институциональная среда заставляет значительную часть малого бизнеса становиться похожей на «живопырки» — и какие муниципальные механизмы могут вернуть предпринимателя из серой зоны в публичный диалог.

Увидел фрагмент рисерча от коллеги по альма-матер и Телеграму, посвященный связи между уровнем протестности российских регионов и их авторитарностью. Ожидаемо, чем регион более автократичен — тем меньше в нем протестов. Что полностью сходится с выводами прошлых научных работ, изучающих политическую активность в российских регионах. Об этом писал в одном старом посте:

Кстати, наглядный пример заблуждения касательно фальсификаций на выборах и массовых протестов. Интуитивно может показаться, что чем более аномальны результаты голосования, тем больше недовольно население, а протесты масштабнее. На деле же все с точностью да наоборот.

[..]

Похожую картину мы наблюдаем и внутри России: наиболее аномальные результаты выборов демонстрируют регионы и территории с наименее конкурентной политикой, где оппозиция, медиа и третий сектор чувствуют себя совсем печально — поэтому никаких массовых протестов там не наблюдается. У Семенова, Завадской и Лобановой есть интересный рисерч со сравнительным анализом регионов РФ, в котором они доказывают, что между показателями явки, результатами победителя и числом сообщений о фальсификациях либо нет связи, либо она вообще негативная.

В общем-то в очередной раз призываю не смотреть поверхностно на вопрос, а больше думать над тем, «что видно и чего не видно».

Начался предвыборный креатив в тиктоке от партийных молодёжек.

Был в Самаре недавно. И увидел, что в регионе тоже местами используют бренд третьей столицы России. Хотя о Самаре я в таком плане совсем не думал. Потом узнал, что и Омск на этот статус претендует. Но бренд в Роспатенте успела первой зарегистрировать Казань.

На мой взгляд, «столичность» скорее связана с особым городским образом жизни и плотной городской культурой. Для, конечно, этого нужно институциональное основание: сильная локальная идентичность, конкуренция элит, привычка горожан участвовать в жизни города.

В этом смысле наиболее убедительным кандидатом на роль «третьей столицы» мне кажется Екатеринбург. Там местная идентичность и политическая активность действительно формируют образ не просто крупного промышленного центра, а своего рода «либеральной столицы» России. Екатеринбуржцы регулярно выходят на протесты, городская политика долгое время оставалась одной из самых живых и конкурентных в стране, а сама городская среда производит ощущение самостоятельного политического и культурного центра. Но и Новосибирск, например, тоже как будто очень близок к такого рода критерию.

Хотя, как мы помним, у Натальи Зубаревич «столичная» Россия оказывается сильно шире линии Москва—Питер. «Первая Россия» — это в целом все крупнейшие города-миллионники, включённые в постиндустриальную экономику, сервисы, образование, миграцию и современные практики потребления. Она отмечает, что даже в промышленно-ориентированных городах начинает преобладать сфера услуг.

Но интересны и обратные позиции: Симон Кордонский вообще ставит под сомнение наличие городов в России в полноценном смысле: «В реальности, например, в России есть города, а на самом деле в России нет городов, а есть слободы, разросшиеся до размеров мегалополисов». Его аргумент строится вокруг распределённого образа жизни: российский горожанин часто живёт не только в городе, но и между городом, дачей, малой родиной, вахтой, сезонными перемещениями. И даже Москва не то что бы выпадает из этой логики: около трети москвичей имеют дачу или садовый участок.

Протест как форма локального участия

На днях защитил в Высшей школе экономики магистерскую диссертацию. Работа была посвящена муниципальной реформе в России и развитию механизмов участия населения на местном уровне. Постепенно буду делиться отдельными сюжетами из исследования.

В количественной части работы я проверял, как развитость механизмов участия (партисипативных механизмов — от общественных слушаний до местного референдума) связана с локальными протестами. Для этого я сопоставил общую оценку развитости локального участия в каждом регионе в выборке с числом протестных событий, а затем проверил эту связь разными статистическими методами. Интуитивно кажется, что чем лучше развиты каналы участия, тем меньше должно быть протестов. Однако в наиболее полной модели результат оказался положительным: там, где механизмы участия развиты сильнее, зафиксировано больше местных протестов.

Вероятно, это связано с общей институциональной ёмкостью региона. Например, в логике Альберта Хиршмана у недовольного гражданина есть несколько базовых вариантов поведения: «выход», «лояльность» и «голос». Протест в этом смысле является не только конфликтом, но и одной из форм «голоса» — попыткой не покинуть систему, а заставить её отреагировать на проблему. Поэтому сам факт публичного недовольства может говорить не о разрушении управляемости, а о том, что у жителей сохраняется способность предъявлять требования власти.

Отсутствие протестов не всегда означает согласие населения с решениями власти. Оно может быть следствием слабых горизонтальных связей, страха публичного выражения позиции или отсутствия необходимых каналов коммуникации. В таком случае внешняя стабильность оказывается не результатом согласования интересов, а формой латентного недовольства, которое просто не получает институционального выражения. Внешняя покорность может скрывать латентное недовольство и неформальные практики сопротивления.

Поэтому регион без протестов может быть как регионом согласованных интересов, так и регионом, где у населения просто нет ресурсов, доверия или безопасных каналов для коллективного высказывания. Так, например, есть и иная связь: чем выше авторитарность региона, тем меньше публично фиксируемых локальных протестов (см. картинку). Отсутствие протестов может отражать более высокие издержки публичного несогласия и меньшую способность локальных групп переводить недовольство в открытую коллективную форму.

Таким образом, развитые механизмы участия не снижают конфликтность, но могут быть связаны с повышенной видимостью локальных проблем: жители лучше понимают, где искать документы, как формулировать позицию, к кому обращаться и как превращать частную претензию в коллективное требование. Иначе говоря, протест требует не только недовольства, но и определённой социальной инфраструктуры. А это, в свою очередь, позволяет выявлять места, где требуется институциональная корректировка.

Интересный пример — Республика Алтай. Там протесты против муниципальной реформы были связаны с опасением, что после ликвидации поселенческого уровня власть станет дальше от сельских территорий. В результате в итоговой редакции реформы была сохранена возможность прямых выборов глав муниципальных округов, закреплены формы участия жителей, а также даны разъяснения о том, как будут работать территориальные органы МСУ на местах сельских администраций. В этом смысле протест на Алтае стал механизмом, через который региональная модель МСУ была донастроена с учётом позиции сельского населения.

Ночью у нас в Московской области работало ПВО по беспилотникам. Есть погибшие и пострадавшие.

Когда сидишь подальше от окон в коридоре, в какой-то момент заходишь в городские чаты — и видишь сотни людей, которые так же сидят в ванных, подъездах и коридорах и прислушиваются к взрывам и жужжаниям. Публичные чаты становятся инфраструктурой взаимной поддержки. Люди делятся фотографиями испуганных котиков и импровизированных кроватей в ванной — и это помогает хоть немного справиться с неопределённостью.

Что я заметил. Вся реальная оперативная коммуникация простых людей происходила в Telegram: районные чаты, новостные паблики, так называемые «радары». В MAX они, может, где-то и есть, но 1) кризисная коммуникация работает только там, где уже находятся люди; 2) в MAX нет инструмента публичного поиска открытых городских чатов (а в доступных мне чатах царило молчание).

А вот официальные ресурсы себя открыть порой не дают — надо выключить приложение из трёх букв. И люди, вероятно, выбирают остаться на связи с соседями. Власти Москвы и области это видимо понимают — и свое присутствие в заблокированном мессенджере не сокращают, что правильно.

Мужчины проиграли Tinder — виноват феминизм?

Увидел, что в журнале Politics and the Life Sciences недавно вышла интересная статья о возможном сценарии выхода развитых обществ из демографического кризиса: если женщины всё чаще не находят подходящего партнёра, государства могут стимулировать индивидуальное материнство, снижая зависимость рождения детей от устойчивой пары.

Вокруг статьи местами складывается довольно жёсткий прямо таки инцельский нарратив: современные женщины якобы концентрируют сексуальное и брачное внимание на «верхних» 20% мужчин, вытесняют «нижние» 80% из рынка отношений, а социальное государство становится ресурсом, позволяющим жить и рожать без долгосрочной связи с мужчиной. В такой интерпретации демографический кризис, дейтинг-приложения и рост женской автономии складываются в единую картину мужской маргинализации.

На первый взгляд, эта рамка кажется убедительной: концентрация женского внимания в приложениях, связь дохода с вероятностью партнёрства и снижение брачно-сексуальной включённости мужчин из нижних социальных групп указывают на важный сдвиг. Проблема мужской фрустрации существует.

Но вопрос в другом: что именно мы считаем причиной этой фрустрации?

Исторически патриархальная семья была не только культурной, но и экономической конструкцией: мужчина обеспечивал доступ к ресурсам, женщина выполняла репродуктивный, эмоциональный и бытовой труд. Такая модель могла описываться языком любви, долга и традиции, но институционально она была механизмом распределения зависимости. Женщина часто выбирала мужчину не потому, что он был хорошим партнёром, а потому что без мужчины её жизненные возможности были резко ограничены.

Модернизация эту конструкцию демонтировала. Женское образование, урбанизация, правовая защита и культура индивидуального выбора снизили зависимость женщины от конкретного мужчины. В результате брак и сексуальная связь всё меньше работают как обязательные институты выживания и всё больше становятся пространством добровольного выбора.

И если женщина больше не обязана выбирать мужчину по факту его пола, мужчина оказывается в ситуации качественной конкуренции. Недостаточно быть «добытчиком» или формальным главой семьи. Нужны эмоциональная зрелость, бытовая компетентность, коммуникативная адекватность и способность к равному партнёрству. Старая модель маскулинности к этому плохо приспособлена. Мальчиков по-прежнему социализируют через конкуренцию, статус, силу и эмоциональную закрытость, тогда как рынок отношений предъявляет другой запрос. Поэтому маргинализируются не мужчины как таковые, а тип мужчины, сформированный под социальный порядок, которого больше нет.

Это хорошо видно и в России: советская модель освободила женщину для труда — женщина стала и работницей, и матерью, и бытовым менеджером, и эмоциональным центром семьи. Мужчина же часто остаётся в старом образе «главы семьи», но уже без возможности соответствовать даже этой старой роли. Отсюда и взаимное неприятие: мужчины считают, что их обесценили, женщины — что на них повесили всё сразу.

Эмпирическим подтверждением этой поляризации стали дейтинг-приложения. Раньше отказ был распределён по кругам знакомств, семье, работе и локальным сообществам. Теперь он сжат до интерфейса, в котором легко собрать статистику. Средняя женщина сначала отмахивается примерно от 95% мужских анкет, а в фазе общения отфильтровывает 98% оставшихся до согласия на свидание.

Мужчина больше не нужен женщине просто потому, что он мужчина. Не нужно ждать возвращения старой ренты мужественности. Теперь мужская ценность производится иначе — через способность быть человеком, рядом с которым другому человеку действительно хочется жить.

Свои люди = свои правила: логика доверия в провинциальном обществе

На Апрельской конференции мы с моей чудесной коллегой Настей Черкашовой презентовали исследование о конфигурациях доверия в отношениях ОМСУ и СО НКО, собранное по результатам челябинской экспедиции Центра исследований гражданского общества и некоммерческого сектора НИУ ВШЭ.

В нашей работе мы попытались ответить на простой, но важный вопрос: на чём держится сотрудничество местной власти и гражданского общества на местах (на институтах или на личных отношениях? на простой выгоде или на общих ценностях?). Для этого мы исследовали взаимодействие органов местного самоуправления и социально ориентированных НКО в 15 муниципалитетах Челябинской области, опираясь на 68 глубинных интервью с представителями НКО и местной власти (включая мэров и их замов).

Что показало исследование?
На локальном уровне в российской провинции доверие в большинстве случаев носит не институциональный, а межличностный характер. Проще говоря, система работает не столько потому, что есть устойчивые и прозрачные правила, сколько потому, что есть «проверенные люди», с которыми уже сложился опыт взаимодействия. При этом институциональное доверие — то есть доверие к процедурам, а не к конкретным персонам — возникает в основном там, где муниципалитет крупнее, богаче, лучше встроен в транспортные и коммуникационные потоки и где уже существует зрелый НКО-сектор. А это скорее редкий случай в масштабах России. В малых же, более изолированных и дотационных муниципалитетах кооперация чаще остаётся персонализированной.

Что это значит?
Ещё Патнэм показывал, что эффективность институтов связана не только с формальными правилами, но и с накопленным запасом социального капитала — привычкой к кооперации, устойчивыми сетями и нормами взаимности. Наш материал показывает, что на муниципальном уровне в России эта логика тоже работает, но с некоторой оговоркой: накопленный социальный капитал не всегда ведёт к формированию эффективных институтов. Очень часто он остаётся «привязан» к конкретным людям. А это значит, что он плохо масштабируется и легко разрушается при смене команды, главы или конфигурации местной власти.

Также логика path dependence предполагает, что даже при формально схожих институтах реальные практики кооперации зависят от того, какие формы коллективной жизни сложились на территории раньше. В нашей экспедиции это особенно интересно. Вот что вы представляете, когда вам говорят об НКО? Обычно это какой-нибудь экологический проект, организация помощи детям или городской клуб. Нас же в сёлах и малых городах всегда (помимо прочих) встречало такое трио: батюшка, казачий атаман и представитель совета ветеранов. Такие вот исторически сложившиеся формы общинности и самоорганизации в провинциальном обществе.

И что с этим делать?
На локальном уровне конфигурация доверия (выгода или идентичность? человек или институт?) показывает, каким образом государство реально присутствует на территории: через безличные процедуры, через сеть посредников или через персональные договорённости. И это в том числе различия по способу встраивания гражданской активности в систему публичной власти. Поэтому проблема эффективности не сводится к дефициту институтов как таковых. Скорее, речь идёт о принципиальном несоответствии между устройством общества и теми управленческими решениями, которые на него универсально накладываются сверху.

Наше исследование показывает, что модели взаимодействия власти и НКО должны учитывать тип локальной среды. Где-то работают формализованные процедуры, а где-то — прежде всего личные сети, репутация и повторяющийся опыт совместной работы. Поэтому задача управления — не заменить живое доверие анонимной бюрократией, а способствовать превращению локальных рабочих связи в устойчивые, но не слишком тяжёлые механизмы кооперации. Это может быть как закрепление удачных практик и создание посреднических площадок, так и развитие муниципальных координаторов или ресурсных посредников, которые умеют работать и с формальными правилами, и с локальными сетями.

🔥 Завтра на Апрельской конференции

Участвуем завтра в постерной сессии Апрельской международной конференции имени Е.Г. Ясина с моей чудесной коллегой Настей в 14:30 в Атриуме. Будем рассказывать про конфигурации доверия между НКО и муниципалитетами в малых городах и поселениях Челябинской области, куда мы ездили с экспедицией.

Приходите!

Ирина Гехт и Мария Костюк: две модели образа женщины-губернатора в современной России

Как-то давно я с коллегами писал про образы женщин-губернаторов в России на материале четырёх кейсов. В качестве заключения определили, что гендер как самостоятельная имиджевая стратегия почти не используется женщинами-политиками: они стремятся выглядеть прежде всего эффективными управленцами. При этом во многом их образы остаются гибридными, сочетающими рациональную компетентность со всё-таки сохраняющимися символами заботы и традиционной феминности.

Сегодня в России две женщины-губернатора — Ирина Гехт в НАО и Мария Костюк в ЕАО. Их публичные образы позволяют проверить, меняется ли эта модель.

Ирина Гехт выстраивает образ сдержанного и компетентного социального администратора. В её публичной подаче главное место занимает повседневная управленческая работа: поездки по муниципалитетам, встречи с жителями, контроль за социальной сферой, медициной, инфраструктурой, жизнью отдалённых поселений. Важную роль играет и локальная северная идентичность: Гехт стремится показать уважение к самобытности НАО, его северным традициям и образу жизни. При этом её образ остаётся встроенным в федеральную вертикаль и легитимируется через доверие президента и работу в логике нацпроектов. Визуально она характеризуется аккуратным деловым стилем, мягкой, но строгой феминностью и образом спокойного, надёжного руководителя.

Образ Марии Костюк же в большей степени формирует образ «губернатора служения». Её управленческая повестка тесно связана с патриотической и мобилизационной риторикой, темами долга, памяти, СВО и новой элиты. Костюк легитимирует себя не только как эффективного руководителя, но и как человека, который воспринимает управление регионом как часть государственной миссии. Даже хозяйственные и социальные вопросы у неё нередко подаются через язык служения стране и ответственности перед будущим. Визуально это выражается в более строгом и дисциплинарном стиле: закрытые силуэты, более сдержанная мимика, подчёркнутая собранность.

Общее между ними — ориентация на роль эффективного администратора. Различие — в типе этой эффективности: у Гехт она социально-интегративная, у Костюк — более мобилизационная.

Если смотреть в динамике, то сама основа образа женщины-губернатора в России существенно не изменилась. Как и раньше, её публичная легитимность строится не на подчёркнутой гендерной идентичности, а прежде всего на демонстрации управленческой компетентности, собранности, способности контролировать ситуацию и добиваться результата. Однако внутри этой общей модели появились новые внутренние стратегии. Если в более ранних кейсах акцент чаще делался на сочетании рациональности с социальной чувствительностью, заботой и символической феминностью, то в современных образах заметнее расхождение между разными типами женского губернаторского лидерства.

В этом смысле меняется не фундаментальная логика имиджевых стратегий женщин-губернаторов, а способы их наполнения в контексте российской политики последних лет: от социальной интеграции до патриотической мобилизации.

Известный политолог-регионовед Александр Кынев объявлен иноагентом.

Знаю Александра Владимировича много лет.
Это один из лучших специалистов по российским регионам и большой патриот России.
Отталкивать таких профессионалов - большая ошибка.

Если уж кого и объявлять иноагентами, то пустозвонов, которые не отличат Краснодарский край от Красноярского, зато взахлёб готовы хвалить каждый чих начальства и в любой ситуации требовать массовых посадок и расстрелов.
Вот это настоящие вредители.