Экспедиция на юг Челябинской области показала, что казачьи общества занимают в региональном «гражданском» секторе особое, противоречивое место. С одной стороны, они юридически оформлены как некоммерческие организации, включённые в государственный реестр. С другой — их миссия и самосознание гораздо ближе к квазигосударственным институтам безопасности и патриотического воспитания.
С политико-правовой точки зрения современные казачьи общества лишь отчасти наследуют традиции дореволюционного казачества. Да, сохраняется риторика, но радикально изменилась институциональная среда: дореволюционный казак был частью военной сословной корпорации с землёй и льготами, а постсоветское возрождение оформилось через юридическую форму НКО, что во многом противоречит их самоидентификации как национально значимого сообщества.
Казачьи атаманы, с которыми мы беседовали, во многом определяют себя через военные и охранные функции: охрана общественного порядка, взаимодействие с ФСБ и пограничниками, сопровождение массовых мероприятий. Один из атаманов прямо говорит, что «не должно быть казачьего общества как НКО». При этом в части своей социальной функции казаки также позиционируют себя альтернативой официальным институтам вроде «Юнармии». Хотя реальной ресурсной базы у них в десятки раз меньше ввиду масштаба.
Интересен и гендерный аспект: атаманы постоянно подчеркивают нехватку мужчин в сфере воспитания, тем самым закрепляя традиционное представление о «мужской службе» как ядре казачьей миссии. При этом «официальную», «бюрократическую» часть работы НКО они также оставляют за женщинами: «Там женщины [в документах] разбираются».
Касательно «бюрократии»: в наших разговорах со стороны казаков звучит скепсис по отношению к механизму грантовой поддержки. Заявки либо не выигрывают, либо требуют «чрезмерных усилий при минимальной отдаче». С их точки зрения, государство через гранты формально стимулирует участие в НКО-секторе, но приоритеты распределены не в пользу казачества: поддержку получают более «управляемые» форматы, тогда как казаки ощущают себя, возможно, частично маргинализированным сообществом.
«Мы просто устали. Постоянно что-то требуют, а в итоге — ничего».
Такой статус «пограничных акторов» позволяет рассматривать казачество как интересную форму гражданской активности. Кажется, что включение казачества в реестр НКО фактически интегрирует эту форму самоорганизации в формальные рамки, но — очевидно — не обеспечивает полноценного ресурса для её развития. В таком формате институционализации казачество не становится независимым актором того же рода, что и в досоветский период — и, соответственно, с меньшей вероятностью способно обеспечить политическую и военную угрозу, которую несли казаки царской и раннесоветской власти.