Гражданское общество часто описывают как пространство автономной ассоциации — сферу организаций, инициатив и связей, которые не совпадают с аппаратом государства и потому способны артикулировать интересы общества, ограничивать власть или хотя бы быть для неё внешним собеседником. В стандартной либеральной схеме оно мыслится как промежуточная область между частной жизнью и политическим порядком. Но это разделение не обязательно означает полную изоляцию государства и гражданского общества друг от друга.
Директор Центра исследований гражданского общества и некоммерческого сектора НИУ ВШЭ И.В. Мерсиянова подчёркивает, что гражданское общество формируется «даже не в масштабах страны, а в первую очередь на локальных территориях конкретных поселений, где возникают гражданские сообщества».
А на местном уровне, по опыту работы в регионах, государство и гражданское общество часто реализованы в одном и том же «социальном материале»: в одних и тех же людях, связях и практиках. При этом тот же самый чиновник не всегда выступает только как агент государства. Он может быть работником администрации, но при этом — организатором местного движения или участником домового сообщества.
Но в таком контексте встаёт вопрос о разграничении гражданского общества и государства. Если мы не проводим эту границу по формальному статусу актора — чиновник или не чиновник, представитель администрации или независимый активист, — то по какому основанию она вообще проводится?
Борис Капустин, опираясь на гегелевскую проблематику гражданства, утверждает, что в политическом смысле гражданское общество не сводится к устойчивой сфере организаций, внешней по отношению к государству. Оно может быть понято как набор практик, в которых действующие лица конституируются как субъекты, то есть начинают действовать не только в логике частного интереса, зависимости или административного поручения, но и в логике общего дела. У Капустина это связано с различением юридического и политического гражданства: первое потребляет наличные институциональные формы, тогда как второе производит или трансформирует организацию социального пространства. И в конечном счёте принципиален не сам формальный статус участника — чиновник он или независимый активист, — а характер воспроизводимой практики.
Однако, как отмечает И.В. Мерсиянова, у российских исследователей более полулярна другая традиция определения гражданского общества — как набора независимых ассоциаций, опосредующих отношения между индивидом и государством (похожее мы и видим в учебниках обществознания):
О. Хархордин объясняет это «исторически»: наиболее популярная концепция гражданского общества пришла в Россию в 1980-х годах через восточноевропейские интерпретации, в частности через попытку истолковать опыт польской «Солидарности» в терминах Грамши. Противостояние авторитарного государства советского типа полу- или квазисвободным ассоциациям восточноевропейского «гражданского общества» казалось основой политической динамики этого времени. Создание подобных ассоциаций и до сих пор продолжает многим казаться единственным залогом укоренения либерального политического режима в современной России.
На мой взгляд, для анализа гражданского общества важнее не формальная субъектность, а характер практики. Если инициатива движима не административным заказом, а реальным общим интересом, она может быть практикой гражданского общества даже при участии представителей местной власти. Достаточно съездить в сёла и малые города — местная общественная жизнь часто по сути является супер тесной сетью взаимодействий между бизнесом, активистами, чиновниками и церковным приходом. Причём человек из администрации в такой системе может быть ещё и точкой доступа к формально государственным ресурсам — а это уже нас обращает к идее «промысла на государстве» у С.Г. Кордонского и Ю.М. Плюснина.