Игра слов

КОНСУМАЦИЯ НА ПЛЕНЭРЕ (№4)

В этот раз начну с переводов.

На минуту они остановились, разглядывая причудливые рисунки, оставленные приливом на песке, а затем Лотто обхватил ладонями лицо Матильды и поцеловал ее бледные губы. (МЧ)

С минуту они смотрели, как накатывает прилив, кишащий шипастыми существами, – исчезая, те оставляли за собой завитки песка. Потом он взял в ладони ее лицо и поцеловал в бледные губы. (ЭМ)

В первом переводе нет ничего особенного (если не задумываться о том, чего такого причудливого может нарисовать на песке прилив, и не придираться к бесцеремонному обхватил), но во втором творится что-то удивительное. Вместо романтики мы вдруг сталкиваемся одновременно с хоррором и мистикой – весь океан кишит какой-то гадостью, которая внезапно исчезает неведомо куда (впрочем, надо отдать должное слуху переводчицы: словесная картинка у нее вышла очень наглядной, она вся кишит и шипит: ш-щ-ш-щ). Чтобы понять, что же там на самом деле случилось, нужен оригинал:

For a minute they watched a tide pool full of spiny creatures that sent up curls of sand in vanishing. Then he took her face in his hands, kissed her pale lips.

Пожалуй, тут я и сам крепко призадумался бы, если б пару месяцев назад по странной случайности (хотя мы знаем, что ничего случайного на свете не бывает, там наверху все продумано) не столкнулся с этим самым явлением, которое так мне понравилось, что я даже заснял его на телефон. Tide pool – это лужа, оставленная на берегу отливом. Ну а что в ней происходит, объясняет видео, которое я сейчас выложу.

МЧ тут просто спасовала – не придумала, как это описать. ЭМ храбро кинулась в бой, но, боюсь, без оригинала ее перевод способен вызвать разве что недоумение (честно говоря, я даже не уверен, что она сама поняла, о чем там речь). А вы сможете решить эту неординарную задачку?

КОНСУМАЦИЯ НА ПЛЕНЭРЕ (№3)

И вот на сцену выходят наши герои. В оригинале это выглядит так:

Two people were coming up the beach. She was fair and sharp in a green bikini, though it was May in Maine and cold. He was tall, vivid; a light flickered in him that caught the eye and held it. Their names were Lotto and Mathilde.

А в переводах – так:

По пляжу шли двое: девушка, стройная и высокая, одетая в зеленое бикини, хотя конец весны в Мейне выдался довольно холодным, и парень, плечистый, привлекательный, полный энергии столь притягательной, что, почувствовав ее однажды, уже невозможно было оторвать от него взгляд.
Это были они.
Лотто и Матильда. (МЧ)

По пляжу шли двое. Она – беленькая, броская в зеленом бикини, хотя это был май в Мэне, холодновато. Он – высокий и очень живой; в нем что-то искрилось, притягивало взгляд и не отпускало. Звали их Матильда и Лотто. (ЭМ)

МЧ действует гораздо свободнее – чтобы не сказать бесцеремоннее, – чем ЭМ. Она совершенно не обращает внимания на авторский ритм, меняя разбивку текста на фразы и абзацы как ей вздумается. Но еще больше пострадали в ее исполнении сами герои. В оригинале нет ни стройной высокой девушки, ни плечистого привлекательного парня, да и вообще нет ни парня, ни девушки, – только он и она. Лорен Грофф (давайте и ее будем называть ЛГ) старается сделать свои портреты небанальными: vivid в качестве характеристики встретишь нечасто, и скажите честно, знали ли вы, что у слова sharp есть значение stylish, smart or attractive? ЭМ тут старается следовать за оригиналом, но МЧ обходится самыми что ни на есть стандартными эпитетами, заодно еще зачем-то отбирая у героя высокий рост (с попыткой возместить эту потерю широкими плечами – сомнительная компенсация) и отдавая его героине. Наверное, некоторым любительницам продукции такого рода и впрямь достаточно встретить на страницах книги плечистого привлекательного парня, чтобы обмякнуть, закатить глаза и подумать: ах! мне бы такого! – но ЛГ явно не хочет работать со своей аудиторией настолько примитивно.

Еще одна неприятность у МЧ – «вольный» деепричастный оборот, которому не хватает субъекта. Выбор эпитетов у ЭМ может показаться кому-то неудачным, но это дело вкуса. К ее переводу у меня здесь, пожалуй, только одна претензия: читая «в нем что-то искрилось», я не могу отделаться от ассоциации с коротким замыканием, и мне в голову тут же лезут дурацкие мысли насчет опасности пожара, любви роботов и прочего в этом духе. Слово мерцало выглядело бы здесь гораздо безопаснее во всех отношениях.

КОНСУМАЦИЯ НА ПЛЕНЭРЕ (№2)

Уже по первому крошечному абзацу можно кое-что заподозрить, хотя до окончательных выводов, разумеется, еще далеко.

Плотный занавес дождя упал и закрыл небо.
Чайки исчезли, океан затих, а уютные огни домашних очагов над водой угасли. (перевод Марии Чайковской, далее МЧ)

С неба разом пала густая морось, словно занавес опустился. Смолкли морские птицы, свернув свой гвалт, океан стих. Огоньки в домах по-над водой пригасли и потускнели. (перевод Эвелины Меленевской, далее ЭМ)

Язык первого перевода довольно нейтрален, тогда как во втором он явно претендует на оригинальность – это видно и по инверсии, слегка добавляющей экспрессивности первой фразе, и по нестандартному свернув свой гвалт, и по стилистически неожиданному предлогу по-над (народно-поэтическому, подсказывает Ушаков). Насколько оправданна эта претензия? Посмотрим в оригинал:

A thick drizzle from the sky, like a curtain’s sudden sweeping. The seabirds stopped their tuning, the ocean went mute. Houselights over the water dimmed to gray.

Здесь имеется особенность, которой не удалось пробиться ни в один из двух переводов. В первой фразе есть curtain (занавес, он уцелел), во второй – tuning (настройка музыкальных инструментов, как в оркестровой яме), в третьей – коварное слово houselights, которое прикидывается огоньками домов, но в прямом смысле означает подсветку в зрительном зале – и она гаснет, как перед началом спектакля. Кроме того, первое предложение – назывное, что усиливает «театральный» эффект присутствия. Все вместе словно превращает нас из читателей в зрителей.

Что же осталось в русских версиях? Первая переводчица проигнорировала необычность оригинала (только зачем-то разбила первый абзац надвое, нарушив цельность расстановки декораций). Вторая, возможно, почувствовала ее и передала по-своему, а возможно, просто пыталась писать поинтереснее, но при этом возникли ненужные сбои: гвалт – чересчур сильное слово для редких птичьих криков на морском берегу, по-над, как я уже сказал, выбивается по стилю, а чем пригасли отличается от потускнели, неясно.

Отметим пока это стилистическое различие двух переводов и двинемся дальше – к ожидающим нас эротическим приключениям.

КОНСУМАЦИЯ НА ПЛЕНЭРЕ (№1)

Почти в самый канун праздника Великий Бог Интернета подбросил мне ютуб-ролик Юзефович «Топ-10 книг 2025 года». У нас с Галиной очень разные вкусы и ее рекомендации редко мне подходят, но для общего образования я его посмотрел. Переводных книг в списке всего три. К моему огорчению, Галина ни словом не упомянула о переводчиках и качестве их работы; для критика ее уровня это кажется мне недопустимым. (А впрочем, чего я удивляюсь – в первый раз, что ли?) В связи с этим я снова подумал, что выносить имена переводчиков на обложку полезно: в этом случае взгляд зрителя по крайней мере зацепился бы за них при просмотре ролика. Кстати, в этом обзоре имя переводчицы попало на обложку только одной из трех книг – «Светотени» Кельмана (респект Александре Берлиной и издательству Fresh Verlag). Но речь пойдет о другой – а именно, о романе Лорен Грофф «Судьбы и фурии» (Lauren Groff, Fates and Furies).

Из любопытства, сгубившего уже не одну кошку, я принялся искать в сети этот роман. Нашел перевод Э. Меленевской, выпущенный, как и было обещано, в 2025 году. Но тут же наткнулся на другом сайте и на второй – М. Чайковской, вышедший (сюрприз!) почти десять лет назад, в 2016-м. И вот тут мне стало по-настоящему интересно.

То, что Галина приняла книгу за новинку, простительно, и ничего в этом нет особенного (оригинал, кстати, вышел в 2015-м). Но зачем почтенному «Корпусу» понадобилось переиздавать ее сейчас, да еще в новом переводе? Ведь обычно перепереводят классику. Я отыскал в сети оригинал и прочел первую главку вместе с ее переводами. Одна из фраз в свежем переводе сразу меня покорила, а заодно дала название этой серии постов. Фраза такая:

Но Матильда была права, агитируя за консумацию на пленэре.

Я старый солдат и не знаю слов любви. В обычной жизни, столкнувшись с бодрой любовной сценой на пляже в самом начале романа (а именно таково содержание первой главы), я немедленно закрыл бы его и больше не открывал. На мой консервативный вкус, если уж без консумации никак нельзя обойтись, место ей в конце или, если он худой, в середине книги, а иначе зачем ее читать? Однако с профессиональной точки зрения все выглядит гораздо увлекательнее. Во-первых, мы знаем, как трудна для перевода эротика. Во-вторых, сам текст показался мне любопытным и в некоторых других отношениях – и попытка ответить на вопрос, зачем понадобился новый перевод, натолкнула меня на кое-какие неочевидные мысли. Ну и наконец, в-третьих, разве можно придумать для нового года более жизнеутверждающее начало, чем… гм… консумация на пленэре?

Так что приглашаю вас в это маленькое эротическое путешествие. Пойдете? Если вы не против, собирайтесь потихоньку – скоро тронемся.

В эти дни положено подводить итоги года и строить планы, но мне, честно говоря, что-то неохота. Гордиться особенно нечем, переживать по большому счету есть из-за чего, но про это все и так знают; одним словом, год как год, прошел и прошел. Помер, как говорится, Максим…

Недавно видел еще такое предложение: а давайте вместо того, чтобы хвастаться сделанным, сокрушаться насчет того, чего мы не сделали. Будем составлять списочки на манер советской анкеты: не был, не сумел, не имею… Все очень обрадовались и давай писать в комментах: ой, и я тоже ничего не успел! и я ничего не смогла! А по-моему, так себе идейка. Даже если докажешь, что ты самый большой лох и тормоз на свете, сильно это поднимет твою самооценку? Сомневаюсь.

Но какой-то взгляд сверху все же кинуть хочется: привычка, что поделаешь. Как ни крути, а что-то кончается и что-то неизбежно начнется. Ну и на могилке циферка станет как минимум на единичку больше – хоть и небольшое, а достижение. А ведь за каждую единичку надо хотя бы перед собой как-то оправдываться. Итак, что мы имеем?

На глобальном уровне ситуация, конечно, паршивая. Но уж какая есть – это примерно как погода. Все равно когда-нибудь изменится к лучшему, хоть, может, и не при нас. А на локальном лично у меня произошли две хорошие вещи: перевел отличную книжку (насколько отлично – другой вопрос, не мне на него отвечать, но я свой кайф получил) и набрался наглости открыть свой книжный клуб. Книжку еще издать надо, так что записывать ее в резюме рановато, да и клуб еще неизвестно, выживет ли, но самих событий это не отменяет. Ну и школа наша, «Азарт», тоже пока работает, хотя связываться с Россией по видео становится все труднее. А тем, что хотел сделать, но не сделал, я хвалиться не буду: сам себе уже за это попенял, постараюсь исправиться. Так что планы есть. Одним из них, по крайней мере, могу поделиться: новый год начну с практического разбора одного – нет, даже двух переводов, а то что-то давно здесь ничего такого не было, пора бы. Матерьяльчик уже присмотрел, интересный.

А пока не буду мешать: праздник на носу, самый главный. Пойду лучше на рынок за мандаринами – чего-чего, а этого добра здесь у нас завались, хоть в оливье их вместо соленых огурцов клади. На местные-то огурцы без слез не взглянешь.

И пожелание у меня одно: сделать так, чтобы хорошего на свете было больше, чем плохого, все равно не в наших силах, а потому давайте просто попробуем сделать в следующем году хоть что-нибудь хорошее. Хотя бы одно. А плохого делать не будем. Это ведь мы можем?

С наступающим!

#архивное

Копаюсь потихоньку в архивах – авось получится слепить из них что-нибудь не столько цельное, сколько полезное, но для этого надо, как скульптору, убрать все лишнее. А пока буду иногда выкладывать здесь с соответствующей пометкой некоторые старые вещицы – возможно, кому-то они уже знакомы, но многие наверняка прочтут их впервые. Надеюсь, вторых они позабавят, а первых не рассердят.

Вот для примера образчик жанра, который я условно – для себя – называю манифестом. Написанный, так сказать, в полемическом пылу, под влиянием некоего случайно попавшегося на глаза коммента, так что прошу прощенья за несколько, может быть, излишнюю горячность. Но слово не воробей – топором не вырубишь.

*
Всякий раз, когда в соцсетях заходит разговор о том, как мало нам платят, из тьмы виртуальных пространств появляется какой-нибудь технарь или синхронист со словами: дорогие товарищи! Вы что там все, остолбенели? Как можно работать по таким ставкам? Вы просто не уважаете себя! Вот я, например, ни за что не стану заниматься этим вашим художественным переводом! Ищите дураков в стране Буратино!

Ну что на это можно ответить? Я сам очень люблю деньги. Люблю держать их в руках, особенно толстыми пачками. Еще мне очень нравится раскладывать их на столе – краешек к краешку, так, чтобы между соседними бумажками не оставалось промежутка. Потом вторым слоем…

Но даже при такой искренней любви к деньгам мне иногда удавалось от них отказаться. То есть, не от них, а от того, за что их платят. Потому что иногда, простите, с души воротит. Я же не прихожу к вам на форумы, чтобы спросить, как вы можете переводить такую тоску. Подумайте вот над чем. Вы хоть раз видели, чтобы кто-то переводил для своего удовольствия какое-нибудь техзадание и складывал его себе в стол? А байроновского «Дон Жуана» или джойсовского «Улисса» переводили практически без всякой надежды на публикацию. А знаете, сколько существует русских переводов «Ворона» Эдгара По, в том числе любительских? Сотни. Этой несчастной птице, которая всего-навсего уселась на макушку Афине Палладе да пару раз выругалась по-вороньи, теперь не будет покоя до скончания веков, пока жив хоть один пиит. Вот зачем люди это делают?

Знаете, сколько ваших коллег приходит к нам на курсы, потому что их тошнит от нефтянки и актов передачи имущества? Спросите их, уважают они себя или нет. Видимо, секрет в том, что все мы разные, и мы выбираем себе занятие не только ради бабла. Вы ведь свое тоже, наверное, не только ради него выбрали. А нравится, как известно, кому что – кому поп, а кому попа попадьи.

И дело ведь вовсе не в снобизме. Даже проходную нон-фикшн переводить почему-то очень приятно. Конечно, нищета, как говорил известный персонаж, – порок-с. И то, что нам платят так мало, очень плохо. От этого страдает профессия – а вслед за ней и читатели. Я уж не говорю о бедных авторах, которые часто выглядят в плохих переводах какими-то полудурками. И ситуацию, безусловно, надо исправлять. Но я не сомневаюсь, что всегда найдутся охотники заниматься нашим делом хоть за три копейки, хоть за две и даже за одну.

А от ваших традосов и других кошек у меня мороз по коже.

Ну все, досчитал до десяти, попил водички и пошел переводить.

Осенью 2015 года, с открытием первого французского семинара, наше камерное образовательно-развлекательное мероприятие превратилось из школы одного класса двух преподавателей в школу художественного перевода «Азарт», и с тех пор каждый новый французский курс подтверждает это название, уроки Натальи Мавлевич – это азартное искусство перевода и преподавания, прекрасная школа для начинающих и тонкий тренинг для работающих переводчиков и редакторов. С днем рожденья, дорогая Наталья Самойловна, здоровья, азарта в жизни и работе, красивой зимы по расписанию с обязательным и своевременным приходом весны и новых творческих дел!

Действительно, без Натальи Самойловны никакого "Азарта" не было бы. Но что еще важнее, не было бы еще и множества шикарных переводов с французского. И будут новые, не сомневаюсь. Спасибо и ура! 🥂🌺

#книжныйклубазарт

Все когда-нибудь кончается (хорошее почему-то обычно раньше, чем плохое), и наш первый клубный сезон под названием «Встречи с неожиданными животными» не исключение. За неделю до Нового года, 23-го декабря в 20.00 мск, будем обсуждать на финишной встрече очень трогательный и при этом мастеровитый рассказ писателя, которого практически никто у нас не знает. Его перевод в сети есть, но с ошибкой: Ширли вместо Шерли, это примерно как Мицубиши или Такеши, тут я не мог корректора победить, это все равно что с ветряными мельницами бороться.

Для тех, кто не в курсе, расскажу, как к нам присоединиться. Пишете на perevodasart@mail.ru, получаете ссылку на оплату месячного взноса – тыща рублей или их эквивалент, и тут же попадаете к нам в чат (и на онлайн-встречу, само собой). И остаетесь там, между прочим, не на месяц, а как минимум на два (второй, естественно, бонусом) – потому что следующий сезон, если он будет, начнется не раньше февраля, но чат никто закрывать не собирается. А поболтать о книжках там есть с кем.

Ну а гайд к Пирсу вот:

Гайд для обсуждения рассказа Томаса Пирса «Шерли Темпл третья»

1. Оценки за содержание и исполнение.
2. Общее впечатление (вкратце).

Вопросы

1. Если бы вас попросили (а я прошу) сказать, о чем этот рассказ, одним словом – вы бы какое выбрали?
2. Начало и конец – в чем-то они параллельны, а в чем-то перпендикулярны. Так? Ну и вообще, приглядимся к ним поближе, оценим, насколько они удались автору.
3. Дополнение к предыдущему вопросу: устраивает ли вас в этом случае открытый конец? Вы могли бы придумать другой, более подходящий вариант конца рассказа?
4. Хорошо ли выбрано неожиданное животное, вокруг которого все вертится? (Поставьте себя на место автора: вы придумали идею, выбираете зверя. Почему карликовая мамонтиха? Восстановите логику.)
5. Как соотносятся, взаимодействуют, конкурируют в рассказе наука и религия?
6. Мамуля и Шерли – что их связывает, кроме случайности?
7. Отнесли бы вы этот рассказ к жанру фантастики? Если да, почему? Если нет, почему?
8. На момент публикации в «Нью-«Йоркере» Пирсу было не больше тридцати, и написал он к этому времени очень немного. Вам видно, что он неопытный? Можете к чему-нибудь придраться в его рассказе?
9. И наоборот, если ли в рассказе детали, которые вам особенно понравились? Какие-нибудь писательские изобретения?
10. Материнство – его роль в рассказе (говорящее имя героини – это же неспроста, верно?).

Все говорят: выгорание, выгорание. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел…

Да нет, это вряд ли было оно, хотя вечный вопрос «а смысл?» иногда встает и передо мной во всей своей унылой красе. Я на некоторое время выпал из реальности в связи с тем, что в иных редакциях и теперь еще именуется «сдаванкой». Так что происходит, когда перечитываешь свой перевод, уже почти без оригинала, в последний раз, а потом в самый последний, а после в самый-самый прераспоследний раз (понимая, что и он еще далеко не последний, поскольку впереди редактура, верстка и т.д.)?

Во-первых, избавляешься наконец от той частичной слепоты, которую неизбежно навязывает оригинал. Смотришь на текст как на чисто русский и поражаешься: где были мои глаза? Где был мой могучий, бесконечно проницательный ум? Однокоренные выстроились в шеренгу и, ухмыляясь, отдают честь. Из-под строчек то и дело выглядывает наглая морда английского синтаксиса. И этот тип еще лезет кого-то учить?!

Ну ладно, берешь мухобойку и – шлеп, шлеп – наводишь относительный порядок. Но тут важно не перестараться. Не знаю, как у вас, а со мной все время происходит одна и та же история. Вижу слово, которое меня не устраивает. Подбираю другое, явно лучше. Гляжу вокруг – и немедленно натыкаюсь на причину, по которой именно оно здесь не годится (тот же корень рядом, или ненужное созвучие, или дурацкая двусмысленность, возникающая от случайного соседства). И тогда тот я, который все это перевел, начинает издеваться надо мной теперешним: я, значит, это слово сюда не примерял, а ты у нас самый умный, да?

Дальше – замечаешь свои ненужные пристрастия и привычные вывихи в литературном русском. Не чересчур ли часто ты пишешь «чересчур»? а дважды на книгу «не ударили палец о палец» – не многовато ли?

Ок, что еще? Ну, ошибочки, конечно. Откуда взялся особняк? А, town house – так какой же это особняк, в Лондоне-то? Обычная ленточная застройка. А киянки разве бывают металлическими? И т.п. Хорошо, если редактор заметит – а ну как нет? Стыдобища…

И тут спасает другое. Когда перечитываешь книгу в сотый раз, видишь не только результаты борьбы автора с его собственными мухами, но и те мелкие глубинные неувязочки, которые остались в ней несмотря на все его старания и которых ни один вменяемый читатель никогда не заметит. И понимаешь, что это нормально. В таком сложном деле, как создание мира, без промахов не обойтись – ведь даже Господь Бог, и тот порядком накосячил, так что уж взять с нас, смертных. Главное, что новый мир автором создан, что он функционирует и даже где-то прекрасен, хоть и не идеален. Как говорил Булгаков, дожидаясь трамвая на Чистых Прудах, меня не то удивляет, что трамваи не ходют – меня то удивляет, что трамваи ходют. И если убеждаешься, что и твой трамвай катит, позванивая и разве что иногда вздрагивая на стыках рельсов, – можешь отложить свой продукт с чувством умеренного удовлетворения.

По крайней мере, до следующего последнего раза.

Многие говорят – да я и сам не раз говорил, – что прекращать редактировать свой собственный перевод необходимо усилием воли, потому что иначе этот процесс будет тянуться бесконечно. Но эта картина нуждается в уточнении. Прекращать надо не потому, что кривая зависимости качества текста от времени, потраченного на его отделку, ползет вверх все медленнее, приближаясь к своей горизонтальной асимптоте (простите за это слово, но когда еще подвернется случай его употребить), а потому, что у этой кривой есть максимум, после которого правка идет тексту уже не впрок, а потраченное на нее время превращается в убитое, причем не просто с нулевым, а с отрицательным результатом.

Почему это происходит? Думаю, вот почему. Когда долго возишься со своим переводом – даже тем, который сначала писал с большим удовольствием, – эмоциональный отклик на него (так же как и на оригинал, конечно) неизбежно падает. Твой текст потихоньку превращается в почти бессмысленный набор слов, связанных между собой грамматическими правилами, и ты пытаешься навести в нем окончательный порядок, действуя все более механически, – но когда душа умолкает, ум начинает буксовать. Старые мухи, прихлопнутые еще при первом перечитывании, оживают и норовят выползти на прежние места, а когда их убираешь опять, вместо них рядышком появляются по две-три новых. Надо остановиться вовремя, где-то поблизости от того самого максимума, но как поймать нужный момент? Боюсь, что он нащупывается только постепенно и притом индивидуально; промахи тут неизбежны. Но если знаешь, что гнаться за фата-морганой – занятие опасное и рано или поздно ты увидишь в небесах не волшебную страну, а большую фигу, остановиться все-таки легче.

ЕСЛИ НАДО ОБЪЯСНЯТЬ, ТО НАДО ЛИ ОБЪЯСНЯТЬ? (продолжение)

Тяга к объяснениям как форме просветительства у переводчиков на русский традиционно сильна, и началось это еще со времен Пушкина – не зря же он обозвал нас лошадьми (хорошо хоть почтовыми, а не ломовыми). Да и советская школа перевода закладывалась и расцветала в период активного ликбеза. Многое ли изменилось с тех пор? Конечно, среди читающей публики попадаются чрезвычайно умные и образованные люди, но они составляют, если можно так выразиться, подавленное меньшинство. В основном же как тогда, так и теперь, наши читатели – это пятьдесят оттенков серого. (Я не боюсь обвинения в заносчивости, поскольку решительно причисляю к этой пестрой серой массе и себя самого. Сер был, сер и остался, и гордиться тут совершенно нечем, хотя и в одной компании с Сократом очутиться не зазорно. К тому же, по счастливому совпадению, серый – мой любимый цвет.) Поэтому у нас вырос могучий институт сносок: доводилось ли вам читать в подстрочных примечаниях, что Шекспир – довольно известный английский драматург, а метрдотель – разновидность мажордома, только в гостинице? Прямо в тексте переводчики – особенно детских книжек – тоже не стеснялись разжевывать твердые, как им казалось, кусочки и класть их читателям в клювик. К примеру, там, где Милн ограничивается сообщением, что Винни-Пух делал по утрам Stoutness Exercises, Заходер считает нужным пояснить: «Надо вам сказать, что Винни-Пух очень хотел похудеть и потому старательно занимался гимнастикой».

Кроме любви к просвещению, у переводчиков есть и еще одна причина, подталкивающая их – нас – к объяснениям. Она проста: нам хочется поделиться тем, что мы откопали или до чего доперли, особенно если это далось нам с трудом. Нормальное человеческое желание! И до не очень давнего времени традиция вкупе с нашими природными склонностями работала в одном направлении: если надо объяснить, значит надо объяснить.

Но вот – тадам! – пришел Интернет, а за ним твердой поступью шагает и Сам Искусственный Разум (извините за прописные, Винни-Пух навеял). Чего теперь объяснять-то, если все можно загуглить? Вдобавок – еще один контраргумент – наши западные партнеры сроду ничего в своих книгах не объясняли. Они даже иноязычные вставки не считают нужным переводить, и ладно бы с какого-нибудь банального современного языка – Хаксли ничтоже сумняшеся цитирует Данте на староитальянском, и ему даже в голову не приходит, что кто-нибудь может не суметь это прочесть. А мы чем хуже – так и будем лаптем щи хлебать? Мы ведь теперь тоже знаем, кто такой Шекспир…

Честно скажу, что у меня нет твердой позиции по этому вопросу. Сноски и скрытые пояснения в тексте я не люблю, но иногда все же к ним прибегаю. С одной стороны, читателю надо позволить самому шевелить мозгами и узнавать новое. С другой, ясно, что требовать от него такого же объема работы, какой достается на долю переводчику сложной книги, жестоко и несправедливо. С первой стороны, нечего навязывать читателю свою трактовку темных мест: ты можешь ошибаться, – а объясняя, кто такой Бен Джонсон, можешь не помочь, а обидеть. С другой же, заставлять беднягу все время лазить по интернетам и искать подсказки у не очень-то пока надежного искусственного интеллекта значит отвлекать от его главного занятия – следить за сюжетом и обдумывать происходящее.

В общем, я подхожу к этому делу так. Читатель – мой друг; в целом он не глупее и не серее меня, но я провозился с книгой, перевод которой ему предлагаю, довольно долго и по дороге разнюхал, а иногда и сообразил, кое-что такое, что нормальному человеку, скорее всего, будет с ходу неизвестно или непонятно. Иногда я готов этим поделиться – но ненавязчиво, с оглядкой. А иногда – знаю, но не скажу, потому что рыбка, которую читателю подносят на блюдечке, да еще с каемочкой, далеко не так вкусна, как выловленная своими руками. И каждый раз, решая, надо объяснять или все-таки не надо, я полагаюсь на свой внутренний голос. Хотя он, как известно, тот еще советчик.

ЕСЛИ НАДО ОБЪЯСНЯТЬ, ТО НАДО ЛИ ОБЪЯСНЯТЬ?

Последней соломинкой, сломавшей спину верблюда (т.е. мою) и заставившей его (т.е. меня) снова порассуждать на тему, вынесенную в заголовок, послужил, как обычно, случай на охоте из практики. В рассказе Сондерса «День матери», который мы на днях обсуждали в Клубе, санитар скорой помощи говорит о героине, умершей от сердечного приступа: nobody even close to home in there, – а потом пугается, что дочь покойницы могла его услышать и оскорбиться. Я перевел его слова в лоб: «Там дома никого даже близко нет», – но оказалось, что для многих членов Клуба эта фраза выглядит раздражающе загадочной (как, впрочем, и ее прототип). Что это за идиома такая? – допытывались они. Я, конечно, пробовал отвертеться: мол, тело – это дом души, а раз душа его покинула, дом остался пустым, да и о тех, у кого с головой не в порядке, мы говорим, что у них не все дома, – но это мало кого устраивало. И только когда одна искушенная читательница объяснила, что это сленг парамедиков и реаниматологов – что это они говорят nobody’s home, когда человек без сознания и ни на что не реагирует, – все сразу успокоились. (Папа, почему дядя летает? – Это называется левитация, сынок. – А, теперь понятно.) Но прав ли я был, оставив здесь в переводе почву для недоумения? Не стоило ли написать яснее, что-нибудь вроде «откинулась старушка»? Ничуть не настаивая на своей правоте, выскажу несколько разрозненных соображений о предмете.

Во-первых, возникает вопрос: а надо ли, чтобы читателю было понятно все и сразу? Вот, например, в мандельштамовских «Стихах о неизвестном солдате» вам все понятно? А у Пинчона – прямо все-все? А в «Поминках по Финнегану» тоже все-все-все сразу ясно? Если да, поздравляю вас (хочется добавить «соврамши», но воспитание не позволяет). Есть даже такой термин – эргодическая литература. Это которая специально пишется так, чтоб было ни черта не понятно, а если вдруг случайно что-нибудь поймешь, тут же такой: ого, какой я умный!

Но и традиционная литература порой требует от читателя употребления мозгов – каковое, надо честно сказать, не всегда приносит положительные результаты. И если, переводя книжку и наткнувшись в ней на трудное для понимания место, мы таки дотумкали, что хотел сказать хитроумный автор, разве грех поделиться своим открытием или догадкой с читателями? Здесь есть аргументы как за, так и против.

Продолжение следует

Все-таки в языке полно загадок. Нам ли, переводчикам, не знать, что чувствовать и ощущать - почти синонимы? Они ведь вечно играют у нас в чехарду, как которые с причастиями. Однако же чувствительным в переносном смысле может быть только что-то плохое (чувствительный удар, чувствительные потери), а ощутимым вполне может быть - и кажется, даже чаще бывает - наоборот, хорошее (ощутимая выгода). Почему?! А пёс Розенталь его знает...

#книжныйклубазарт

А между тем послезавтра в 20.00 по Москве у нас очередная встреча: обсуждаем "День матери" Джорджа Сондерса. Он (рассказ, не Сондерс) казался мне ужасно смешным, но кто-то из Клуба сказал: ну вот, опять грустно. Думаете, парадокс? Ничего подобного, просто трагикомедия. (Вот она, сила слова: сказал, и все сразу ясно).

А Сондерс-то оказывается, даже книжку про писательское мастерство написал. A Swim in a Pond in the Rain называется. Разбирает там рассказы Чехова, Гоголя и Толстого, если не ошибаюсь. Ужо ему! (в смысле, послезавтра мы ему отомстим).

Заходите, если что. Адресок не менялся: perevodasart@mail.ru .

После продуктивной дискуссии – не столько даже в комментариях к предыдущему посту, хотя и там тоже, сколько в чате канала, невидимом для подписчиков (вот же дурацкая система, зачем вообще этот чат нужен, если открыты комментарии), – я пришел к таким выводам:

1. Переводчика действительно не стоит называть соавтором автора оригинала, чтобы вконец не запутаться. Мы же не называем Рихтера, исполняющего «Хорошо темперированный клавир», соавтором Баха, или Смоктуновского – соавтором Шекспира за роль Гамлета. Аналогия, впрочем, неполная, как и все аналогии.
2. Но роль переводчика в создании переводной книги, разумеется, далеко не техническая; на своем поле он такой же автор, то есть создатель уникального продукта, как и автор оригинала, со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями; ну, тут я Америки не открыл.
3. Пожалуй, пора выводить переводчиков из тени и ставить их имена на обложку даже несмотря на некоторые минусы такой практики в наших условиях.
4. Граница между соавторством и авторством перевода все же остается несколько размытой. Например, аргумент, что переводчик отличается от соавтора тем, что не общается с автором напрямую, можно принять только отчасти. С одной стороны, в наше время не исключено и прямое общение переводчика с автором оригинала, при котором первый может с согласия последнего вносить в текст кое-что свое и таким образом становиться его соавтором в традиционном смысле. С другой, бывали прецеденты, когда писатель дописывал неоконченную книгу своего покойного товарища и таким образом становился его соавтором в отсутствие прямого общения с ним. В общем, не надо увлекаться буквоедством.
5. Как ни крути, а у переводной книги два родителя: родитель номер один (автор) и родитель номер два (переводчик). Спорить, кто из них важнее, бессмысленно (кто круче – Бах или Рихтер)? В этом смысле мне лично без разницы, каким шрифтом писать на обложке их фамилии, лишь бы обе были хорошо видны. Но для любителей, так сказать, исполнительского искусства вполне можно – и нужно – выпускать «именные» сборники работ конкретных переводчиков, как бы ставя их в этом случае на первое место. Прецеденты были. Я помню два: сборник рассказов в переводах астероидоносной Норы Галь и сборник переводов Владимира Харитонова, моего когдатошнего коллеги по институту. Наверняка есть и другие; тоже, кажется, в «Рудомино» выходили (голышевский? не помню точно).

Примерно так.

Меня всегда озадачивали дизлайки без комментариев. Дорогие несогласные, чего вы молчите-то? Объясните, с чем вы не согласны. Я тут не «Капитал» пишу и даже бороду уже давно сбрил. Может, вы меня переубедите. Или переубедитесь сами – я понимаю, что вы в это не верите, но чем черт не шутит? Или у нас с вами вдруг раз, и родится истина – представляете, как все удивятся?

Есть, конечно, особые люди, которые бродят по разным каналам, кривятся, плюются, потом уходят куда-то в свой уголок, к друзьям, и рассказывают им, какие все вокруг идиоты, а друзья гладят их по головке и утешают. Но вы же не такие, верно? (Кстати, скажу вам по секрету, если вы не в курсе: у меня самые прекрасные подписчики.) А то ведь у нас как: или обнимашки, или бои без правил, а культуры продуктивного общения очень мало – так давайте вместе ее развивать!

Вот, например, эта история с именем переводчика на обложке. С одной стороны, оно вроде бы и неплохо и даже приятно. А с другой, это как лечить прыщик на носу у больного в терминальной стадии: рожа, может, и станет посимпатичней, но внутрь по-прежнему заглянуть страшно. А это как называется? Правильно, обман зрения. Или еще соображение: какого-нибудь робкого переводчика это поддержит, поможет ему в себя поверить и в случае чего побороться за свои права. Но с другой-то стороны, у некоторых из нас и так эго размером с гигантский морской огурец. Если его и дальше раздувать, оно того и гляди лопнет и забрызгает всех чем-нибудь, э-э, нехорошим. Вот видите – не могу сам разобраться, без вашей квалифицированной помощи.

Словом, всем возражающим вслух – большое отдельное спасибо. (А согласным, понятное дело, обнимашки, клубничку и мороженое на палочке.)

Придумал нескромный mot, «Мои авторы – это мои соавторы», и начал отсюда думать дальше. Как все-таки найти необходимую для перевода степень самовыражения и не хватить при этом лишку? А совсем без него нельзя: все, чем перевод отличается от подстрочника, в известном смысле заслуживает славного звания отсебятины.

И вот что я надумал. Нынешняя, вполне обиходная, практика выноса имени переводчика на обложку, практика распила Букера ровно пополам между автором и переводчиком – все это говорит о том, что как минимум европейцы фактически уже взяли переводчиков в полноправные соавторы. Но тогда устанавливать общую для всех планку позволительного участия переводчика в, скажем так, творческом акте становится вообще ни к чему. Кто их там разберет, соавторов? Если оба довольны, то и ладно. Главное, чтобы автор оригинала остался доволен тем, что получилось у переводчика, – и уж как там они решают эту задачу, я не знаю, но при желании решить ее вполне можно, даже если автор языком перевода не владеет. Попроси своих агентов найти надежных носителей этого самого языка перевода (что, конечно, непросто, ну так а кому сейчас легко) и доверься их мнению. И читатель не внакладе: да, он получает продукт с двумя именами на обложке, что несколько сбивает с толку, зато точно знает, кто отвечает за начинку книги – вот именно эта сладкая парочка. И ему тоже ни к чему знать, кто из них сколько внес: не нравится их совместное изделие – поди купи другое, а если поэкспериментируешь с разными сочетаниями имен на обложке, рано или поздно найдешь оптимальное да еще и над проблемами перевода заодно поразмыслишь, что еще никому не вредило.

Ну а у нас как – хорошо ли это, писать на обложке имя переводчика? С одной стороны, валидно все, сказанное выше. Но с другой, мы до этого еще не очень-то дозрели. Сначала надо бы довести до какого-то приемлемого минимума как среднее качество самих переводов, так и средний уровень того, что можно назвать читательской квалификацией. Иначе большой пользы новая практика не принесет, но каши у читателей в голове прибавится, да и дополнительные риски для переводчиков, сдается мне, перевесят плюсы: приварку для них в этом никакого не будет, а вот вероятность того, что за ними погонится толпа разъяренных и ни бельмеса не соображающих фанатов, может и подскочить.

В общем, насчет целесообразности внедрения у нас этой практики я по-прежнему сомневаюсь, хоть против нее и не возражаю. Зато про вклад переводчика, кажется, более или менее для себя решил: вноси сколько сам считаешь необходимым (но именно необходимым, не наглей) и будь готов ответить за все. Издатели, они ведь такие – возьмут да и вынесут твое имя на обложку. От них же любой подлянки можно ждать.

Конечно, кухня у каждого своя. Я, например, стараюсь сразу переводить более или менее набело, подыскивая слова поточнее, утряхивая их во фразе, оглядываясь и даже отступая на пару шагов назад, подгоняя фразу к соседним, настраивая, налаживая, подчищая. И все равно на финальную вычитку средней по объему книги в двести-триста страниц, с оригиналом под рукой, заранее отвожу не меньше месяца и редко справляюсь быстрее. Казалось бы, зачем это надо? Есть же редактор (допустим, хороший), и после него еще сто раз придется книгу перечитать, вплоть до верстки, а всех мух не переловишь, сколько ни старайся.

Причин несколько. Во-первых, когда переводишь, ползешь по оригиналу по-пластунски, так что он у тебя прямо под носом и перед глазами. При этом отлично видны каждая былинка и цветочек, все жучки, паучки, червячки и прочая мелкотравчатая фауна, но даже если приподнять голову, дальше чем на метр-другой от себя мало что различишь. Тот же путь надо обязательно проделать еще раз – не спеша и теперь уже пешочком. Только тогда можно как следует разглядеть весь ландшафт целиком, каждый холмик и деревце, и заметить те далекие, но иногда довольно важные взаимосвязи, которые ускользнули от тебя и в процессе перевода, и даже при самом первом чтении оригинала, когда большую часть внимания забирали на себя сам сюжет и борьба с чужим языком.

Во-вторых, не знаю, как у вас, а у меня в каждой хорошо написанной книге непременно попадаются несколько мест, которых я тупо не понимаю или в трактовке которых у меня есть серьезные сомнения. Дело тут не в незнакомых словах (хотя бывает, что и в них, особенно если автор придумал их сам), а в ином устройстве языка – сколько его ни учи, свои мозги все равно полностью под него не переформатируешь. Эти места я просто оставляю на потом, и как правило, при финальной вычитке, когда отлипнешь от текста и посмотришь на него сверху, почти все эти загадки каким-то чудом разрешаются.

В-третьих, перевод похож на змею, сбросившую кожу. Это уже новое животное, и узоры на его блестящей шкурке никогда в точности не совпадают с узорами на старой шкуре оригинала. В этом качестве его и надо внимательно рассмотреть – и еще раз пройтись по его новой шкуре шкурочкой.

А редактор – ну что редактор? Отвечать-то все равно вам. Даже если не перед читателями, то перед собой точно. И это хуже всего: от читателей можно спрятаться или хоть глаза закрыть и уши заткнуть, а от себя куда денешься?

#книжныйклубазарт

Я переводил "День матери" для русского Esquire сразу после того, как его автор, Джордж Сондерс, получил Букера (2017). В рассказе было несколько темных мест, и чтобы прояснить их, я написал Сондерсу, хоть и без особой надежды: новоиспеченные лауреаты крупных премий сразу начинают носиться по всему свету с лекциями и другими выступлениями и от дополнительного общения стараются уклониться. Но он откликнулся мгновенно и подробно объяснил мне даже то, о чем я не спрашивал. Приятно сейчас вернуться к тому рассказу, перечитать его, а 18 ноября обсудить в Клубе. Постучаться к нам можно, как обычно, по адресу perevodasart@mail.ru, а гайд для обсуждения вот:

Гайд для обсуждения рассказа Джорджа Сондерса «День матери»

1. Оценки за содержание и исполнение.
2. Общее впечатление (вкратце).

Вопросы

1. В рассказе несколько раз меняется точка зрения – POV (point of view). Как вам нравится такая техника, какие у нее плюсы (и, может быть, минусы)? Насколько она, по-вашему, трудна для автора?
2. Сондерс использует так называемую «смешанную точку зрения» - mixed POV, то есть пересказывает мысли персонажа (и смотрит его глазами), но говорит о нем (в данном случае о ней) в третьем лице. Какие у этого приема преимущества и недостатки?
3. А есть ли тут вообще рассказчик (сам Сондерс), и если да, какого вы о нем мнения?
4. Как вы относитесь к произведениям, где нет положительных героев? Хорошо, когда есть хоть один, или лучше не надо?
5. Вам жалко Альму?
6. Весь рассказ прошит насквозь темой материнства. Проследим ее.
7. Сондерс говорил в интервью, что создание рассказа начинается для него не с темы и не с сюжета, а с появления нового голоса: если ему кажется интересно (он употребляет слово fun) говорить этим голосом, он начинает, а дальше как получится, рассказ сам себя придумает по ходу дела. То есть «как» ему важнее, чем «что». А тут получилось какое-нибудь «что» или вышло только «как»?
8. Как вам конец рассказа, эта тибетская (по всей видимости) белиберда (а может, мудрость, не знаю)? Не мешает ли рассказу идейность конца? Не кажется ли конец нарочитым? Не вспоминается ли что-нибудь похожее из других книжек?
9. Какие у Сондерса-автора сильные и слабые стороны? (Можно переформулировать так: что вам в нем нравится, а что раздражает?)
10. Чехов для Сондерса – образцовый писатель (как и для многих других). Можно попробовать сравнить их рассказы – этот и «На подводе», например. Если успеем.