Все говорят: выгорание, выгорание. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел…

Да нет, это вряд ли было оно, хотя вечный вопрос «а смысл?» иногда встает и передо мной во всей своей унылой красе. Я на некоторое время выпал из реальности в связи с тем, что в иных редакциях и теперь еще именуется «сдаванкой». Так что происходит, когда перечитываешь свой перевод, уже почти без оригинала, в последний раз, а потом в самый последний, а после в самый-самый прераспоследний раз (понимая, что и он еще далеко не последний, поскольку впереди редактура, верстка и т.д.)?

Во-первых, избавляешься наконец от той частичной слепоты, которую неизбежно навязывает оригинал. Смотришь на текст как на чисто русский и поражаешься: где были мои глаза? Где был мой могучий, бесконечно проницательный ум? Однокоренные выстроились в шеренгу и, ухмыляясь, отдают честь. Из-под строчек то и дело выглядывает наглая морда английского синтаксиса. И этот тип еще лезет кого-то учить?!

Ну ладно, берешь мухобойку и – шлеп, шлеп – наводишь относительный порядок. Но тут важно не перестараться. Не знаю, как у вас, а со мной все время происходит одна и та же история. Вижу слово, которое меня не устраивает. Подбираю другое, явно лучше. Гляжу вокруг – и немедленно натыкаюсь на причину, по которой именно оно здесь не годится (тот же корень рядом, или ненужное созвучие, или дурацкая двусмысленность, возникающая от случайного соседства). И тогда тот я, который все это перевел, начинает издеваться надо мной теперешним: я, значит, это слово сюда не примерял, а ты у нас самый умный, да?

Дальше – замечаешь свои ненужные пристрастия и привычные вывихи в литературном русском. Не чересчур ли часто ты пишешь «чересчур»? а дважды на книгу «не ударили палец о палец» – не многовато ли?

Ок, что еще? Ну, ошибочки, конечно. Откуда взялся особняк? А, town house – так какой же это особняк, в Лондоне-то? Обычная ленточная застройка. А киянки разве бывают металлическими? И т.п. Хорошо, если редактор заметит – а ну как нет? Стыдобища…

И тут спасает другое. Когда перечитываешь книгу в сотый раз, видишь не только результаты борьбы автора с его собственными мухами, но и те мелкие глубинные неувязочки, которые остались в ней несмотря на все его старания и которых ни один вменяемый читатель никогда не заметит. И понимаешь, что это нормально. В таком сложном деле, как создание мира, без промахов не обойтись – ведь даже Господь Бог, и тот порядком накосячил, так что уж взять с нас, смертных. Главное, что новый мир автором создан, что он функционирует и даже где-то прекрасен, хоть и не идеален. Как говорил Булгаков, дожидаясь трамвая на Чистых Прудах, меня не то удивляет, что трамваи не ходют – меня то удивляет, что трамваи ходют. И если убеждаешься, что и твой трамвай катит, позванивая и разве что иногда вздрагивая на стыках рельсов, – можешь отложить свой продукт с чувством умеренного удовлетворения.

По крайней мере, до следующего последнего раза.