Inseparabiles

Мой доклад на конференции кафедры классической филологии МГУ 5 декабря 2025 г.
Также на канале кафедры можно посмотреть записи других интереснейших докладов.

В прошлом году в день памяти свт. Григория Богослова мы уже говорили о том, что этот греческий автор был одним из наиболее не просто чтимых, но читаемых на Западе, а также оказал несомненное влияние на своего тезку – тоже святителя Григория – но уже Двоеслова, Римского.

Читали свт. Григория на Западе в первую очередь благодаря переводам Руфина Аквилейского. Но Руфин перевел далеко не все гомилии, и некоторые ученые предполагают, что свт. Григорий Великий (Двоеслов, Римский) все-таки знал греческий язык и усматривают возможные параллели с теми сочинениями свт. Григория Богослова, которые на латинский язык в то время переведены не были. Так или иначе, связь двух святителей Григориев очень интересна и еще требует изучения.

Новинка, пусть и не по патристике, но по латинской теме. Комментарий к "Георгикам" Вергилия. Рад, что со своей стороны смог внести небольшую лепту в этот проект. Мои поздравления, дорогие коллеги! Очень здорово, что нам получилось довести это дело до конца.

https://t.me/aedonios/129

Продолжим разговор об образе птиц в латинской патиристике. Если образ Церкви-голубицы и коршунов-еретиков интуитивно довольно понятен, то весьма неожиданно увидеть среди «положительных» птиц воронов! Да, именно так, согласно свт. Григорию Великому, «истинные проповедники» – это вороны, которые «совершенно не гордятся светом своей праведности, но по благодати смирения исповедуют в себе черноту грехов». С одной стороны, данный образ служит иллюстрацией для тезиса о небезупречности даже праведных членов Церкви (в частности, раскрывая символику черного цвета, святитель проводит параллель между проповедниками-воронами и Невестой из Песни песней, которая свидетельствует о себе: черна я, но красива). С другой стороны, черный цвет служит и для указания на положительное свойство – проповедники признают в себе эту черноту «по благодати смирения» (per humilitatis gratiam).

... С другой стороны, все-таки вороны приносили пищу пророку Илии, так что определенное «положительное» наполнение этого образа в Писании все-таки есть.

К слову о голубях / голубицах и древних латинских отцах. В западноевропейском изобразительном искусстве исключительную популярность получил сюжет, когда свт. Григорий Великий (Двоеслов) пишет книгу или говорит проповедь под диктовку голубя, находящегося возле его плеча.

Дело в том, что расширенных версиях жития свт. Григория, написанного Павлом Диаконом, рассказывается о том, как в момент, когда Григорий создавал свои Беседы на Иезекииля, «к нему прилетел белый голубок, спустился на плечо и постоянно прикладывал свой клювик к его устам; по его внушению святой Григорий диктовал, а нотарий записывал за ним».

Цит. по: Тимофеев М. А. Папа Григорий I Великий и его диалоги // Григорий Великий (Двоеслов), свт. Диалоги о жизни италийских отцов и о бессмертии души. М., 2025. С. 575.

В комментариях к предшествующему посту коллеги высказали вполне справедливое замечание, что вообще-то в латинском языке слово «columba» грамматически женского рода, хотя по смыслу может действительно означать и голубя, и голубицу (точно так же, как и греческое περιστερά). Поэтому, говоря, что на Христа сошел не голубь, а голубица, блж. Августин именно с точки зрения буквы никакого насилия над текстом Евангелия не совершает.

Стало интересно поразмышлять: а есть ли все-таки какая-то устойчивая традиция перевода этого места (Ин. 1, 32) в тех языках, где есть грамматический род?

Сразу отмечу, что практических во всех русских переводах (еп. Кассиан, А. С. Десницкий, современный РБО и т.д.) – голубь, только у о. Леонида Лутковского – «Дух в образе голубки». Это тем более интересно, что перевод о. Леонида обычно считался довольно вольным и не раз подвергался критике.

В немецком переводе Лютера – «eine Taube», слово женского рода, но там, кажется, никаких аналогичных именований голубя в мужском роде нет. Во французском (Луи Сегонд) – «une colombe», тоже женского рода. Это тем более интересно, что во французском есть и название голубя в мужском роде – «un pigeon». Правда, термином «un pigeon» во французском обычно обозначаются знакомые жителю средней полосы России не самые опрятные сероватые птицы, осаждающие общественные места мегаполисов, а «une colombe» – изящные белые голубки́ и голу́бки, ассоциируемые с миром и т.д.

В общем, по-видимому, толкование блж. Августина звучит странно только для русского уха, привыкшего к церковнославянскому и синодальному переводам.

Сегодня, в праздник Крещения Господня, обратимся к довольно необычному толкованию некоторых деталей этого события, предложенному блж. Августином. Рассуждая в своем объемном «Толковании на Евангелии от Иоанна», блаженный отец неоднократно отмечает, что на Христа спустилась голубица (columba), а не голубь, как сказано в тексте Евангелия. Голубица для блж. Августина, как и для ряда предшествующих латинских авторов, является образом Церкви. А поскольку беседы на Евангелие произносятся в полемике с раскольниками-донатистами, то Иппонский епископ даже решается вот так творчески скорректировать букву евангельского текста, чтобы заострить образ незлобивой голубицы-Церкви, раздираемой коршунами-раскольниками.

Впервые в латинской традиции данный образ встречается у сщмч. Киприана Карфагенского в трактате «О единстве Церкви»:

«Эту единую Церковь обозначает и Дух Святой в Песни Песней, говоря от лица Господня: "одна голубица моя, совершенная моя, одна у матери своей, избранная у родительницы своей" (Песн. 6, 9). Можно ли думать тому, кто не придерживается этого единства Церкви, что он хранит веру?» (De Unit. Eccl. 4)

Именно этот стих из Песни песней об одной совершенной голубице приводится и блж. Августином для образного описания единства Церкви.

P. S. И снова немножко личного диссертационного занудства. У «моего» свт. Григория Великого эта цитата (также приводимая в контексте церковного единства) встречается всего один раз, причем, как ни странно, не в толкованиях (которые обычно пестрят самыми разными образами и описаниями Церкви), а в письме Секундину (Ep. IX, 148 s/Norberg) – только не Секнудину, епископу Тавроменийскому, которому он посвятил знаменитые «Беседы на Евангелие» и ряд других писем, а некому монаху.

Образ Церкви-голубицы, впрочем, встречается у свт. Григория и в «Моралиях», но только там источником выступает другая цитата из Песни песней – встань, иди, ближняя моя, добрая моя, голубица моя! (Песн. 2, 10). Но общий смысл примерно такой же – Церковь называется «голубицей по духу» (columba per spiritum).

Вчерашняя память убиенных вифлеемских младенцев так или иначе побуждает поразмыслить о том, каким образом в латинской патристике осмыслялся вопрос о согласовании тезиса о всемогущества и благости Божией с очевидным наличием в мире страданий невинных (т.н. проблеме теодицеи). Обычно, говоря о теодицее в западной традиции, вспоминают в первую очередь блж. Августина, однако не стоит забывать, что довольно подробные рассуждения на данную тему были высказаны прп. Иоанном Кассианом Римлянином (впрочем, приводятся они в его «Собеседованиях» от лица аввы Феодора). В целом, прп. Иоанн повторяет логику свт. Василия Великого, выраженную в «Беседе о том, что Бог не виновник зла», однако тем более интересно посмотреть, каким образом богословский и аскетический опыт православного Востока преломлялся на дораскольном Западе:

«Все, что есть в этом мире, трояко: есть добро, зло или среднее [между ними]. Итак, мы должны знать, что есть в собственном смысле добро, что зло, а что — среднее, чтобы наша вера, подкрепленная истинным знанием, пребывала во всех искушениях неколебимой. Стало быть, ничего нельзя считать изначальным благом, по крайней мере в земных делах, кроме только душевной добродетели, которая, приводя нас через искреннюю веру к Божественному, дает постоянно взирать на это неизменное благо. И наоборот, ничто не следует называть злом, кроме только греха, который, отделяя нас от благого Бога, заставляет соединяться со злым диаволом.

Среднее — это [то,] что может обернуться и в ту, и в другую сторону сообразно намерению и произволению пользующегося, как, например, богатство, власть, почести, телесная крепость, здоровье, красота, сама жизнь или же смерть, бедность, плотский недуг, обиды и прочее им подобное, которые в соответствии с качеством и намерением пользующегося могут вести в добрую или злую сторону.

<…> Насколько же иногда бывает благотворна болезнь плоти, показывает блаженство того изъязвленного нищего Лазаря. Хотя Писание не упоминает ни о каких других его заслугах, [но] за то лишь, что он весьма терпеливо переносил бедность и телесную болезнь, он заслужил блаженнейшей участи — место на лоне Авраамовом (Лк. 16:19—31). И насколько полезны и необходимы нищета, гонения и обиды, которые мнение его народа считает злом, ясно доказывается в том числе тем, что святые мужи никогда не стремились избежать их, но [, напротив,] стали друзьями Божиими и достигли воздаяний вечной жизни, или с величайшей
доблестью стремясь к ним, или мужественно перенося».


Иоанн Кассиан Римлянин, прп. Собеседования VI, 3 // ПСТСО. 2020. Т. 11. С. 452–454.

Salvete, amici!

Мы открываем регистрацию на весенние курсы Renovatio. На этот раз у нас для вас готов всего один курс, который будет проходить в онлайн-формате. Записаться на него можно по ссылке: https://forms.gle/h1oqLwE4sKhyUtom9

«О граде Божьем» блаженного Августина

Ведущий: Ильина Александра Сергеевна
Количество занятий: 10
Продолжительность одного занятия: ~90 минут
Дата и время занятий: по средам, 19:00
Формат: лекционно-семинарский, в группах до 15 человек
Основные персоналии: Аврелий Августин, Фома Аквинский, Кристина Пизанская, янсенисты (Блез Паскаль), Люк Болтански
Варианты оплаты: 1 занятие — 1300 рублей, пакет из 10 занятий — 10000

Аннотация

«О граде Божием» Аврелия Августина — не просто памятник христианской мысли, но фундаментальный текст, заложивший основы средневекового понимания политики и истории. Разделив человечество на два Града — Земной и Небесный, — Августин предложил не только иерархическую, но и глубоко историческую модель развития, вскрыв онтологию их противостояния.

В рамках нашего курса мы увидим, как линейная философия истории позволила Августину осмыслить трагедию Рима не как отдельно взятый кризис империи, а как судьбоносный эпизод в вечном движении «града земного».

Особое внимание будет уделено ключевым темам, которые и сегодня остаются предметом напряжённой рефлексии: что есть справедливая война? Каковы духовные и социальные истоки рабства? Возможна ли христианская революция? Завершится наш путь обращением к наследию Августина: мы проследим, как поднятая им проблематика преломлялась в текстах мыслителей последующих эпох, определяя развитие европейской политической теологии на века вперёд.

Курс рассчитан на широкую аудиторию, будет интересен и для специалистов в области философии / политики / смежных дисциплин.

Задавайте свои вопросы в комментариях / сообщениях канала или лично @firefight_er.

Оставайтесь прежними. Помогайте нам обновляться.

К сожалению, не уверен, смогу ли сам подключиться к этому курсу из-за загруженности в грядущем семестре, но в любом случае приглашаю всех почитателей блж. Августина на интересное мероприятие коллег-философов!

Из сегодняшнего Рождественского послания Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла:

«Жизнь человека и жизнь всего мipa исцеляются только в Боге — вот та простая, но очень важная истина, о которой свидетельствует нынешний праздник. Как здесь не вспомнить вдохновенные слова блаженного Августина, со священным трепетом прославлявшего мудрый Промысл Вседержителя! "Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе" (Исповедь). Лишь во Христе Иисусе обретается единство с Богом и подлинный смысл жизни человека, от создания мipa призванного к вечности».


Кстати, это не первый раз, когда Святейший Патриарх цитирует древних латинских отцов в своих праздничных посланиях: помню, в 2022 г. было также очень отрадно услышать цитату из свт. Льва Великого.

К вопросу о христианском осмыслении государства и права тесно примыкает и вопрос и о военной службе, в том числе, о степени ответственности правителя и простых солдат. Сегодня обратимся к фрагменту из трактата блж. Августина «Против Фавста Манихея», перевод которого я взял из дружественного сообщества ВК «Алетейя».
https://vk.com/wall-184478279_251451

«Важно также, по каким причинам и какой властью люди предпринимают войны. Однако естественный порядок, который устроен так, чтобы располагать смертных к миру, требует, чтобы властью начинать войну, если он сочтет нужным, принадлежала государю (princeps). На солдатах, в свою очередь, лежит обязанность перед миром и безопасностью общества исполнять воинские приказы.

Что касается самой войны, то непозволительно сомневаться, что верным образом начата война, которая начинается по воле Божией (Deo auctore), чтобы устрашить, сокрушить или покорить гордыню смертных. Впрочем, даже та война, которая затевается по человеческой страсти (cupiditas), не вредит не только нетленному Богу, но и Его святым; последним она скорее даже полезна — для упражнения в терпении, для смирения души и для перенесения отеческого вразумления. Никто не может иметь власти над ними, кроме того, кому она дана свыше. Ибо нет власти не от Бога (Рим. 13:1), Который либо повелевает, либо попускает.

Поэтому если праведник несет воинскую повинность, пусть даже и под властью царя-святотатца, он поступает правильно, когда ведет войну по его приказу, сохраняя порядок гражданского мира. И если ему дан какой-то приказ, относительно которого либо ясно, что он не противоречит заповеди Божией, либо не ясно, противоречит ли он ей, порядок службы оправдает этого солдата, даже если царя несправедливость его приказаний сделает виновным».


Augustinus. Contra Faustum, XX 75 // CSEL. Vol. 25. P. 673-674.

Продолжим разговор про размышления латинских отцов о государстве и праве. Как мы уже говорили, «христианский Цицерон» Лактанций не только стилистически подражал великому оратору, но и довольно много его цитировал. В частности, в «Божественных установлениях» цитируется следующее рассуждение из трактата Цицерона «О государстве»:

«Истинный закон — это разумное положение, соответствующее природе, распространяющееся на всех людей, постоянное, вечное, которое призывает к исполнению долга, приказывая; запрещая, от преступления отпугивает; оно, однако, ничего, когда это не нужно, не приказывает честным людям и не запрещает им и не воздействует на бесчестных, приказывая им что-либо или запрещая.

Предлагать полную или частичную отмену такого закона — кощунство; сколько-нибудь ограничивать его действие не дозволено; отменить его полностью невозможно, и мы ни постановлением сената, ни постановлением народа освободиться от этого закона не можем, и нечего нам искать Секста Элия, чтобы он разъяснил и истолковал нам этот закон, и не будет одного закона в Риме, другого в Афинах, одного ныне, другого в будущем; нет, на все народы в любое время будет распространяться один извечный и неизменный закон, причем будет один общий как бы наставник и повелитель всех людей — Бог, создатель, судья, автор закона. Кто не покорится ему, тот будет беглецом от самого себя и, презрев человеческую природу, тем самым понесет величайшую кару, хотя и избегнет других мучений, которые таковыми считаются». (Cic. De re publica 3.22, 33; ср. Lactanius. Instit. Div. VI, 8, 6—9).

Не правда ли, удивительно услышать такие рассуждения из уст нехристианина? Удивлялся этому и сам Лактанций, отдавая, с одной стороны, должное проницательности Цицерона, а с другой стороны, считая должным внести некоторое уточнение с христианских позиций:

«Какой знающий таинство Божие мог бы столь ясно объяснить закон Божий, как выразил его этот человек, весьма далекий от представления об истине? Я же считаю, что тех, кто говорят истинное, будучи несведущими, следует воспринимать как бы пророчествующими под вдохновением некоего духа.

Если бы Цицерон так же, как он, постиг силу и смысл священного закона, открыл бы и объяснил, на каких основаниях зиждется этот закон, он бы выступил не в качестве философа, а в качестве пророка. Поскольку же он не мог этого сделать, это следует сделать нам, кому этот самый закон дан Тем единственным Учителем и всеобщим Правителем – Богом». (Lactantius. Instit. Div. VI, 8, 10—12).

Новый год начнем с новой темы, которой, как кажется, доселе на канале не уделялось достаточно внимания – цитатам латинских христианских авторов о государстве и праве. Сама постановка вопроса о наличии какой-либо «политической мысли» в трудах отцов Церкви кому-то может показаться странной – о какой вообще рассуждениях на тему государства может идти речь, если последователи Христа не имеют зде пребывающего града, но грядущего взыскуют (Евр. 13, 14), и все Евангелие посвящено теме внутреннего преображения каждого, а не глобальных реформ и общественного переустройства?

Однако, пожалуй, бы слишком наивно полагать, что неотмирный, универсальный характер новозаветной проповеди предполагает для христианского автора полный отказ от рефлексии на государственно-политические темы, если, конечно, речь не идет об ушедшем в пустыню подвижнике. Вполне естественно, что люди живущие в конкретной стране и в конкретном обществе, имеют и определенную, выражаясь современным языком, «гражданскую позицию», и при этом пытаются как-то осмыслить происходящее вокруг с христианской точки зрения.

И начнем, конечно же, с древнейшего автора – Тертуллиана. Именно у него впервые на Западе можно встретить идею о том, что Римское государство, несмотря на свой языческий характер, тем не менее, является гарантом определенной стабильности, и тем самым замедляет наступление конечной апокалипсической катастрофы. Это рассуждение вдвойне примечательно потому, что в целом для Тертуллиана характерно очень сдержанное отношение к государственно-общественным институтам (в частности, мы уже упоминали его скепсис относительно допустимости для христианина службы в римской армии, хотя до категорического отрицания военной службы как таковой он, по-видимому не доходил).

Впоследствии, уже в эпоху христианских империй (как Византийской, так и Российской), будет распространяться толкование слов ап. Павла (2 Фес. 2, 7) об «удерживающем» (κατέχων) как о римском государстве и царской власти в целом (интересно, кстати, что Тертуллиан говорит о «замедлении катастрофы» вне явной отсылки к знаменитой цитате из послания к Фессалоникицам). В любом случае, весьма примечательно, что Тертуллиан, который, как и ап. Павел, жил еще в эпоху языческой империи едва ли питал какие-то мечты на тему «православной монархии», тем не менее, отводил такую важную роль римской государственности. Итак, обратимся к его словам:

«Есть у нас другая, большая нужда молиться за императоров, также за всякий род власти и за римское государство. Мы знаем, что предстоящая всему земному шару величайшая катастрофа и самый конец мира, грозящий страшными бедствиями, замедляется римскою властью. Мы не хотим испытать [этой катастрофы и этого конца], и потому, когда молимся об отсрочке этого, то этим самым содействуем продолжению римского [государства]».

(Tertullianus. Apologeticum 32)

Для нашего времени череда новогодне-рождественских праздников – возможность отдыха и путешествий, но в IV-V вв. само понятие путешествия, тем более зимнего, едва ли ассоциировалось с каким-то развлечением. В частности, блж. Иероним, восхваляя подвиги Павлы – знатной римской матроны, которая, овдовев, отправилась на Святую Землю для того, чтобы там предаться аскезе, особо отмечает, в том числе, следующие детали:

«Среди зимы, но с жаром пламенной веры, эта знатная женщина, которую прежде носили на руках евнухи, продолжала путь, сидя на осле» (Письмо 88 по КДА).

Читателей канала поздравляю с наступающим Новым годом, желаю всем Божией помощи, а тем, у кого запланированы путешествия – также счастливого пути, и надеюсь в грядущем году оправдать Ваше доверие и внимание. Лучший подарок – Ваш живой интерес, но если Вы, подобно Павле, которая была не только подвижницей, но и своего рода «спонсоршей» блж. Иеронима, захотите дополнительно поздравить и поддержать автора канала, Вы можете это сделать переводом (8-985-388-60-04, Григорий Сергеевич Т., СБЕР / ВТБ), да и просто репостом и добрым словом.

Всем еще раз счастливого и благоуспешного Нового года! Annum novum bonum felicem faustum fortunatumque!

Известно, что многие крылатые фразы, приписывающиеся великим людям, являются скорее вольными упрощениями их мысли, а не прямыми цитатами. Мы уже говорили, что, в частности, у Тертуллиана не только не встречается афоризма «верую, ибо абсурдно», но и в целом отношение к Тертуллиану как к иррационалисту уже переосмыслено в науке.

Но вот другая ходячая фраза – «душа – по природе христианка», действительно почти буквально соответствует тексту Тертуллиана:

«Душа свидетельствует о Нем, как Судии, когда говорит: «Бог видит, вручаю Богу, Бог воздаст мне». О свидетельство души, по природе христианки! И, произнося это, она взором своим обращается не к Капитолию, а к небу. Она, конечно, знает жилище Бога живого: от Него и оттуда она снизошла» (Tert. Apologeticum 17, 6)

Кстати, этот аргумент – апелляция к распространенным в языческом обществе клятвам и поговоркам с использованием слова «Бог» в единственном числе – присутствует в диалоге «Октавий» Минуция Феликса. Так что, если принять гипотезу о более раннем написании «Октавия», то следует признать, что знаменитый апологетический ход изначально принадлежит гораздо менее знаменитому апологету:

«И не на моей ли стороне всеобщее согласие? Я слышу, как народ простирая руки к Небу, никакого другого имени не употребляет, кроме "Бога", говорит: "велик Бог, Бог истинен, если Богу угодно". Что это – естественная речь народа или слово верующего христианина?» (Min. Fel. Octavius 18).

… А еще эти рассуждения древних апологетов как-то раз зарифмовались в моей голове следующим образом:

Почему все восклицают:
«Свят Господь!» иль «видит Бог»,
И богов не призывает
Наш язык, хотя б и мог?
О свидетельство души,
По природе христианки!
То в языческой глуши
Веры истинной останки.

Весьма любопытно, что, отражая обвинения в адрес литературного несовершенства христианских текстов, Арнобий указывает на «шаткость» современной ему языковой нормы латинского языка, в частности, на колебание в употреблении грамматического рода (caelum / caelus и т.п.). С сугубо лингвистической точки зрения переход слов из одного рода в другой отражает не «неправильность», а вполне естественный языковой процесс, который можно наблюдать и в русском (например, слово «тень» когда-то было мужского рода, причем след такого употребления до сих пор остался в уменьшительной форме – «тенёк», а не «тенька»).

Но с апологетической точки зрения Арнобия понять можно – у него все эти рассуждения об относительности категории грамматического рода связаны с уже философским тезисом о том, что грамматический род не отражает сущность вещей – следовательно, именование Бога в мужском роде отражает традицию языка и не привносит в Божественную сущность физиологические характеристики:

«Однако, чтобы кто-либо по необдуманности не возвел на нас обвинение, будто бы мы приписываем чтимому нами Богу мужской пол на том именно основании, что, говоря о Нем, мы называем Его в мужском роде, пусть тот знает, что через это не пол, а имя Его обозначается согласно с употреблением и свойством языка. Ибо не Бог мужского пола, но имя Его мужского рода, чего вы не можете сказать относительно вашей религии, потому что вы в молитвах обыкновенно говорите: "Бог ли ты или богиня ", и эта формула сомнения самым противопоставлением показывает, что вы приписываете богам пол. Таким образом, мы не можем склониться к вере в телесных богов, потому что они необходимо должны быть телесными, если они мужского и женского пола или если имеют отличительное половое различие».

(Adversus nationes, liber 3)

В предыдущих постах речь шла об изяществе стиля свт. Илария Пиктавийского. Но при этом едва ли общим местом латинских раннехристианских авторов (в том числе и вполне искусно владеющих языком!) был тезис о необязательности строгого следования нормам классической латыни. Предельно заострил этот тезис Арнобий Старший, который прямо заявил, что «никакая речь по природе не является ни правильной, ни неправильной». Рассуждения Арнобия вдвойне интересны потому, что дают для филологов ценнейший материал о колебании языковой нормы в поздней античности:

«Впрочем, собственно говоря, никакая речь по природе не бывает ни правильной, ни неправильной. Ибо есть ли какое-либо естественное основание или закон, начертанный в мировом порядке, чтобы говорить «эта» стена и «этот» стул, хотя они не имеют полов, которые можно было бы различать как мужской и женский род, и никакой ученейший человек не может мне объяснить, что такое «этот» и «эта» и почему одно из них обозначает мужской пол, а другое употребляется при женском роде. Это человеческие установления и не для всех необходимые при употреблении языка; потому что можно было бы, может быть, вполне безупречно говорить и «эта» стул, и «этот» стена, если бы сначала было принято так говорить и если бы в последующие века это удержалось в общей разговорной речи.

И, однако, вы, обвиняющие наши писания, как обезображенные грубыми ошибками, не встречаете ли эти погрешности также в величайших и дивных произведениях? Не говорите ли вы то haec utria, то hos utres, то caelus, то caelum, также pileus и pileum, crocus и crocum, fretus и fretum? He употребляется ли у вас hoc раnе и hic panis, hic sanguis и hoc sanguen, candelabrum и juguium и равным образом candelaber и jugulus? Ведь если каждое в отдельности имя не может иметь более одного рода и не может быть то одного, то другого рода, потому что один род не может переходить в другой, то столько же погрешает тот, кто мужские имена употребляет в женской форме, сколько погрешает тот, кто мужской член ставит перед именами женского рода. Но мы видим, что вы употребляете и имена мужские в женской форме, и женские – в мужской, а те, которые вы называете neutra, – в той и другой форме без всякого различия.

Таким образом, или не составляет никакой погрешности безразлично пользоваться ими, и вы несправедливо приписываете нам обезображение грубыми погрешностями языка, или, если несомненно то, что каждое слово должно употребляться согласно с известными правилами, то также и вы страдаете подобного рода погрешностями, хотя вы имеете всех Эпикадов, Цезеллиев, Верриев, Скавров и Низов»

(Adversus nationes, liber 1)

Свт. Иларий Пиктавийский, конечно, виртуоз в плане умелого и даже, можно сказать, остроумного использования библейских образов. Уже в приведенном выше абзаце менее чем из ста слов можно встретить около десяти цитат из Писания. В критическом издании они все отмечены, но, как кажется, получилось найти еще одну скрытую ссылку.

UPD: честности ради оставляю свое изначальное (неточное!) рассуждение, Дмитрий Владимирович Смирнов, как всегда, компетентно поправил и разложил все по полочкам (см. в комментариях). Но главный тезис от этого, пожалуй, не пострадал: свт. Иларий - мастер образов!

Итак, задумаемся еще раз.

«Пусть лжепророки будут изобличены во время мира, ибо во время ереси или раскола они будут казаться честными».

В оригинале эта фраза звучит так:

«Manifestentur in pace sua pseudoprophetae, quia in heresi et scismate manifestabuntur probati».

Эпитет «probati», конечно, переводится как «честные, порядочные». Но он также очень созвучен со словом «probata», которое, в свою очередь, является калькой с греческого «πρόβατα» и означает «скот, овцы». Такое созвучие с овцами применительно к образу лжепророков создает дополнительную перекличку с цитатой из Евангелия:

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные (Мф. 7, 15).

Конечно, если бы свт. Иларий захотел напрямую написать, что лжепророки будут прикидываться овечками, он написал бы «probata», а не «probati» («probata» употребляется только в среднем роде). Но такая «похожесть», наверно, все-таки, осознанна и создает очень красивый дополнительный библейский «закадровый текст».

«Христианским Цицероном» принято называть Лактанция, но и свт. Иларий Пиктавийский, пожалуй, вполне достоин такого звания. Меткость и лаконичность формулировок, нарастающая экспрессия, виртуозное обыгрывание известных читателю образов – все это делает полемические сочинения свт. Илария не только богословскими трактатами, но и литературными памятниками, ничуть не уступающими обвинительным речам древних ораторов. Вот, например, какими словами начинается «Книга против императора Констанция»:

«Время говорить, ибо уже прошло время молчать. Будем ожидать Христа, ибо воцарился антихрист. Да возгласят пастыри, ибо бежали наемники. Положим души за овец, ибо ворвались грабители, и свирепеющий лев рыщет кругом. С такими восклицаниями выйдем на мученичество, ибо ангел сатаны преобразился в ангела света. Войдем через дверь, ибо никто не входит к Отцу, кроме как через Сына. Пусть спокойно являются лжепророки, поскольку во времена ереси и раскола проявятся выдержавшие испытание. Понесем скорбь, которой не было от создания мира – но будем помнить и то, что дни сократятся ради избранных Божиих».

Hilarius Pictaviensis. Liber contra Constantium imperatorem 1 // SC. Vol. 334. P. 166.