В комментариях к предшествующему посту коллеги высказали вполне справедливое замечание, что вообще-то в латинском языке слово «columba» грамматически женского рода, хотя по смыслу может действительно означать и голубя, и голубицу (точно так же, как и греческое περιστερά). Поэтому, говоря, что на Христа сошел не голубь, а голубица, блж. Августин именно с точки зрения буквы никакого насилия над текстом Евангелия не совершает.

Стало интересно поразмышлять: а есть ли все-таки какая-то устойчивая традиция перевода этого места (Ин. 1, 32) в тех языках, где есть грамматический род?

Сразу отмечу, что практических во всех русских переводах (еп. Кассиан, А. С. Десницкий, современный РБО и т.д.) – голубь, только у о. Леонида Лутковского – «Дух в образе голубки». Это тем более интересно, что перевод о. Леонида обычно считался довольно вольным и не раз подвергался критике.

В немецком переводе Лютера – «eine Taube», слово женского рода, но там, кажется, никаких аналогичных именований голубя в мужском роде нет. Во французском (Луи Сегонд) – «une colombe», тоже женского рода. Это тем более интересно, что во французском есть и название голубя в мужском роде – «un pigeon». Правда, термином «un pigeon» во французском обычно обозначаются знакомые жителю средней полосы России не самые опрятные сероватые птицы, осаждающие общественные места мегаполисов, а «une colombe» – изящные белые голубки́ и голу́бки, ассоциируемые с миром и т.д.

В общем, по-видимому, толкование блж. Августина звучит странно только для русского уха, привыкшего к церковнославянскому и синодальному переводам.