≈ fluid/

Кавер, который я хотел послушать, полностью пропал, как это происходит время от времени из-за копирайта, истекающих лицензий одних лейблов к другим, согласующим такие «чрезвычайные ситуации» коллаборации сквозь время, отягощенное техно-феодализмом. Могло это произойти и из-за ложного срабатывания системы поиска копирайта на платформах, которые, разумеется, не умеют разбираться в тонкостях применения авторского права, авторитарно решая, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Так началось мое расследование и погружение в кроличью нору интернета. Я достаточно быстро нашел оригинальную ссылку на YouTube австралийского радио, чтобы удостовериться, что она мертва. Затем я обнаружил, что радиостанция дублировала видео в Facebook, но в посте от 2015 года, к моему сожалению, было видео выступления, но пропало аудио, причем ровно с той секунды, когда должна начинаться сама песня. Копирайт-боты становились умнее и изобретательнее. Теперь у меня на руках было немое кино, буквально помещая меня в ситуацию исчезнувшего Гектора Манна. Я очень разозлился. Это стало принципиальной проблемой, и я чувствовал, что мое ментальное состояние зависит от того, смогу ли я найти кавер. Ирония ситуации была в том, что группа Alpine распалась в 2019, и хотя, вероятно, они продолжают получать роялти, вряд ли бы их смог заинтересовать бюрократический квест по возвращению кавера на платформы. Из двух солисток одна ушла в маркетинг и, судя по LinkedIn, недавно вышла на новое место работы в качестве консультанта по социальным сетям одного австралийского НКО, а вторая стала преподавать вокал. Собственно, вокал и был причиной этого выдающегося исполнения. Кавер пропал и из музыкального сборника радиостанции, в котором они каждый год издавали записи живых выступлений в своей студии, что означало, что дело действительно в авторском праве на оригинальную композицию, а лейблам это совершенно безразлично. Я попытался вспомнить, где и как можно скачать музыку, навык, утраченный из-за перехода на стриминги, обретал новый сакральный смысл в эпоху бесконтрольного исчезновения произведений искусства из цифрового пространства. Массовая воспроизводимость нас к такому не готовила. На удачу я решил проверить VK и к своему удивлению обнаружил аудиодорожку. Это было чудом. В качестве протеста против лейблов я решил соединить аудио из VK и видео из Facebook, создавая такой вот симулякр. Франкенштейна, к сожалению, потому что оба файла были обрезаны по-разному, мне пришлось склеить их. Из-за переездов я потерял свой лицензионный ключ к DaVinci Resolve, который шел в комплекте с камерой, так что я вернулся к истокам — открытому и свободному коду FFmpeg, торжественно завершая поиски таким вот перформансом во имя свободы искусства. У FFmpeg нет никакого визуального интерфейса, поэтому сводить пришлось на глаз.

«I want a TV embrace».

В апреле после продолжительной болезни умер Пол Остер, автор одной из моих любимых книг – «Книги иллюзий». Короткая и легко читается, последний раз я перечитывал ее в 2020, тогда же оставил себе зацепку, чтобы не забыть о чем она. В 2020 году я едва мог вспомнить, прочитав ее за одну ночь в 2010. Я помнил, что книга мне безумно понравилась; смутно припоминал, что благодаря ей я в итоге дотянулся до «Замогильных записок» Шатобриана, которые было невозможно нигде найти. Был какой-то осадок, вернее, остался только осадок, спустя десять лет лишь смутное очертание, что это что-то для меня важное. Отправив мозгу запрос «почему такое название, о чем она?», получил лишь отголосок, что она про профессора, который пишет книгу о Гекторе Манне, актере и режиссере немого кино.

Сюжет разворачивает замкнутое колесо, круг за кругом, но поначалу это почти незаметно, настолько быстро идет повествование, все кажется естественным. Внезапная трагедия, в результате которой герой – профессор, – теряет всю свою семью, толкает его в тяжелейшую депрессию, ведущую к затворничеству и алкоголизму. Случайность приводит его к Гектору Манну, автору непопулярных немых фильмов, актеру и режиссеру в одном лице. Дэвид (профессор) смотрит один из фильмов по телевизору и остается потрясен, что впервые за долгое-долгое время, что-то его рассмешило. Что-то, что казалось, не произойдет уже никогда. Дэвид цепляется за это ощущение, как за соломинку, пытается обмануть себя и вытолкать из траура, начинает смотреть все фильмы Манна, затем как будто спонтанно, а на самом деле опять, обманывая себя, но исследуя свою ложь, решает написать о нем книгу. С этого момента начинаются бесконечные повторения и вложенные истории. Сюжеты Манна, история жизни Манна, история Дэвида, история внезапно возникающих и исчезающих людей, рассказывающих свои истории. Например, выясняется, что сам Гектор Манн – исчез в свете странных событий на самом взлете своей карьеры, когда казалось, что ему еще так многое хочется сказать миру.

Иллюзия не равнозначна обману, она более уклончива, так как связана с восприятием, а также требует постоянной веры и поддержки, индоктринации. Все иллюзии в книге Остера возникают по одному и тому же сценарию: когда персонажи отказываются что-либо замечать, то есть проявляют свое неведение. Каждый эпизод приводит к последствиям и кругами по воде доходит до всех остальных. Те из персонажей, кто поддадутся, не заметят, не придадут значения, игнорируя реальность, будут утянуты в водоворот и сами начнут убеждать других, распространять веру в иллюзии дальше. Единственным антиподом «иллюзии» у Остера является «страсть» – сила, которая выводит героя из кризиса потворства иллюзиям.

И недавно я поймал себя на таком «гектор-манновском» моменте, только немое кино мне заменяют каверы на разные популярные песни; каверы, реинтерпретирующие оригинал, а не стремящиеся идеально повторить. Была такая австралийская группа Alpine, которая записала свою версию австралийского же хита 90-х «Cigarettes Will Kill You». Так что в этот день я резко вспомнил радость, которую у меня вызывает песня. Радость я испытываю крайне редко, также редко и мое желание послушать что либо, но я моментально был возвращен в нашу капиталистическую реальность.

Сегодня мой день рождения. В последнее время к уже привычной растерянности и периодам депрессии добавились проблемы с документами, которые я надеюсь рано или поздно решить. Все два года в свободное время я полностью поглощен чтением, исследованием мысли вокруг темы насилия (ненасилия). Несмотря на это писать что-то регулярное в канал не выходит. Нет уверенности, было бы это интересно? Пространство изначально задумывалось вокруг моих интересов в кино, поэзии, постепенно стало забегать в критические заметки, которые, вместе со мной, погрузились в общую катастрофу. После рубежного эссе полтора года назад я намеревался рассказать о том, чем для меня стали работы Вальтера Беньямина и почему, несмотря на тиражируемость его цитат про ауру, политический проект находится на периферии, хотя обладает оригинальной и спасительной перспективой. Работа, которая пока не удается.

Мне стало это интересно и важно из-за моего собственного ощущения мира сегодня. Я никогда не чувствовал себя так далеко от многих, с кем был знаком или дружил. После начала полномасштабной войны я ожидал, что катастрофа вызовет отрезвление, перестройку внутренних координат, что оказалось верно для некоторых, но в общей схеме вещей лишь усилило отчуждение и социальные иерархии. Мысли сожаления о несостоявшейся солидарности плохо состарились за год, сложно удержаться от циничного обвинения в наивности, особенно наблюдая как вторжение ЦАХАЛ в Газу маргинализировало тех, кто поддерживает палестин:ок. Все это не те темы, которые принято обсуждать, часто чувствую, что испытываю социальное терпение там, где оказываюсь. Вероятно, я кажусь закрытым, но правда в том, что я хотел бы говорить о беде, и что с ней можно сделать. Я благодарен близким. И я встретил много хороших людей. Вдохновляющих людей, занимающихся помощью, заботой и сопротивлением, сталкивающихся с запредельной степенью выгорания и рисками.

В связи со всем этим вопрос: было бы кому-нибудь интересно принять участие в дистанционной группе совместного изучения и обсуждения нескольких работ Беньямина? Читать только тексты без подготовки будет близко к гаданию на кофейной гуще, поэтому необходимо обратиться к анализирующим академическим работам (на английском), у меня соберется такой учебный план. Это все конечно потребует времени, сначала больше, потом меньше. Я буду рад всем желающим, даже если мы не знакомы или плохо знакомы, можно написать в комментарии или мне в лс. И можно рассказать тем, кому это может быть интересно.

осень 2022

Полной жизни

в жёлтых тенях стволы груш,
сухие розы и стойкий шиповник,
ими только и держится над ручьём
то что как будто бы твёрдым должно быть,
певчими, а не плавучими птицами,
и к их тонким клювам, блестящим глазам
вода тянется – вязкая, и не удержишь.

радость. не сомну в руке,
не загляну в завязь, когда из-под снега
цветы со мной станут делиться ухваченными лучами,
насмотрюсь лучше на солнце, чтобы всё стало тенью.
стоят чужие стены,
по ту сторону, может быть, идёт разговор, и на ветру
как часы у меня стучит сердце.

Анна Глазова

Вопреки распространенной мисинтерпретации, Ханна Арендт никогда не считала, что зло банально. Как раз наоборот, она пыталась объяснить непростую мысль, что зло обретает аспект банальности, который не совпадает с нашим классическим представлением о злом умысле. Глядя на банальность Эйхмана, на его недалекость и глупость, Арендт говорит о кризисе и растерянности перед злом, вызванной невозможностью рефлексии, так как зло – банально, то есть поверхностно, оно «не имеет корней», не укоренено в моральные, философские или религиозные догмы. Инструмент анализа предполагает, что мы можем достичь дна проблемы, понять замысел, но в случае Эйхмана понимать нечего, и поэтому «ошибка» Эйхмана – в отсутствии критического мышления.«Зло – это поверхностное явление», и, вместо того чтобы быть радикальным, оно лишь только экстремально.

В переписке с журналистом Сэмом Грэфтоном в 1963 году Арендт пишет: «Для меня очень важно различие: "обыденное" – это то, что часто, обычно происходит, но что-то может быть банальным, даже если оно не происходит обычным образом». Из банальности не следует, что зло – в той или иной степени присуще всем или привычно для всех; для Арендт неверно, что «Эйхман внутри каждого из нас», хотя есть и такая позиция, как на этом настаивает Ларс Фон Триер. И, во-вторых, зло может стать банальным, даже если оно существенно и значительно для всех вокруг.

«Мы противостоим злу, не позволяя увлечь себя поверхностностью вещей, останавливая себя и начиная думать – то есть, достигая иного измерения, чем горизонт повседневной жизни». Важно, что Арендт говорит об оценке человеком своих поступков, а не об оценке его самого, «сути», и то, что предлагаемая операция – остановка действий, преодоление повседневного горизонта, – антитеза, требующая одновременной укорененности, осознания поступков, но и практики мышления за пределами поступков, – направлена на утверждение и определение священного внутри мирского, относит нас к размышлению о «голой жизни».

Это верно и для «Cuatro paredes», но основной трюк приходится на длинный, трудноуловимый диалог, в котором важна подача и то, как она играет с произносимым текстом: совпадая, отходя от него или оказываясь за ним. Важно не само содержание, например, фраза "даже с маленьким стейком ты все равно съешь всю корову", а то, что это высказывание является событием для протагонистки, как именно она приходит к нему и какое значение для нее это имеет, что мы чувствуем от ее открытия, какой это опыт.

Возвращаясь к «Extinction of the Species», фильм сразу заявляет о магической условности происходящего, делает это формально, жестко и дискретно. С нами теперь по большей части не статика, но движущаяся незафиксированная камера, следующая за героиней по ночному Мехико. Фильм нетребователен к ресурсам: мало актеров и требований к пространствам съемки, простые декорации, что вместе с формальностью стиля и чистотой монтажа, подталкивает заключить – это идеальный образец для выпускного фильма киношколы. Но это и кажется мне свидетельством перформативного жеста, позволяющего говорить об общей для поколения территории фантазии и грезы. Мы можем посмотреть на фильм одновременно как на "кинолюбительскую" историю, где персонажи много задумчиво присутствуют в разных местах ночного города, но можем смотреть и как на игру кидалтов, то есть реальных людей, не актеров, притворяющихся в актеров, по-настоящему на съемочной площадке погружающихся в размышления. Размышления вперемешку с грезами, вынужденно сосуществующими с тревогой. Фильм одновременно передает то, как поколение живет и ощущает себя в приближении конца света, и при этом хочет проживать, вдыхать это время, одновременно боясь и желая этого конца. Фильм как имитация, как игра, дает идеальную и безопасную территорию для грез, выступая скорее документом этой игры, а не самостоятельной увлекающей фантастической грезой. Это происходит из-за ощущения реальности переживаний играющих. Например, когда после типичного приема "загадки", слежки героини за курьером, в которой мы не понимаем причину интереса, мы видим застающий врасплох кадр с ними, прильнувшими друг к другу – это одновременно существует в рамках "магического", являясь путаницей и скачком времени, новой необъяснимой неожиданностью, но также буквально заявлением, обращением к зрителям о реальности спокойствия, которое они, как реальные люди, сейчас испытывают, стоя перед нами и смотря в камеру. Формальность и скупость фильма также выполняет две задачи – держать общую форму, чтобы конструкция фильма не развалилась, но также чтобы маневрировать между реальностью Мехико, понятными городскими ситуациями общественного транспорта или кафе, и соответствием общей фантазийной интонации, усиливающейся звуком.

«Extinction of the Species» – Mubi, временная для ознакомления
«Take What You Can Carry» – временная для ознакомления
«Cuatro paredes» – временная для ознакомления

Некоторые из нас, когда были детьми, не просто играли в фантастические миры, но и мечтали снимать воображаемые приключения в виде фильмов. Некоторые из нас пытаются воссоздать такие истории, даже если единственная возможность – это сырой кинолюбительский фильм с кастингом знакомых и эффектами на коленке. Интересно, как фильмы, в виде эха, передают фантазии, создавая, в чем-то, наивные неуверенные движения, за что их часто обвиняют в искусственности. И все же фильмы снова и снова пытаются пролавировать в скрытое через неуклюжие сцены, где персонажи задумчиво и долго смотрят в окно, или сидят на кровати, смотря в пространство, где отсутствие выразительности должно как-то само сказать о внутреннем событии персонажей. Неуверенность может переходить в имитацию фильма: съемочная команда как бы притворяется, что она снимает фильм, а актеры изображают актеров, которые играют роли. В самом этом нет ничего особенного, но интересно, как работы просачиваются куда-то дальше экрана показа для друзей. Еще интереснее, что часть фильмов вожделеет выход в определенный язык, вожделеет реализовать представления своего поколения о фантазии и магическом, часто независимого от континентов и государств. Для меня важно, как эксперименты стремятся раз-очаровать (поэтому они и должны так или иначе касаться территории фантазии), сопротивляясь догматизму индустрии. Если критика фантастических фильмов состоит в том, что они недостаточно "голивудские", включая богатые декорации и спецэффекты, что-то определенно не так с нашим взглядом. Я смотрю на эти фильмы также как на попытку высвобождения фантазии от неолиберальной культуры.

Короткометражный фильм «Extinction of the Species» Николасы Руис и Мэттью Портерфилда снят просто, в чем-то формально, наивно, и это, вероятно, оттолкнет многих зрителей, которые назовут работу студенческим фильмом, но он таковым не является. Именно его несовершенство, отсутствие потрясения и очарования, безэффектность, позволяют вскрыть идею, связанную с измерением фантазии, игры и имитации. Для себя я обозначаю такое направление как современный "магический реализм", подразумевая, что фильмы, сохраняя контакт с реальностью и говоря о нашей действительности, делают это, почти не присутствуя в ней. Поверх реальности выстраивается что-то другое, но с очень тонкой границей. Постоянное пересечение границы затруднительно как для зрителя, так и для актеров, все же гораздо проще с ясными задачами, например, конкретной исторической эпохи или жанровых, полугерметичных условий, например, фильма про вампиров или дома с привидениями. Когда правила заявлены или хотя бы очерчены, их гораздо легче нарушать. Поговорить о фильме интересно не с позиции того, что это недооцененный шедевр или понятный доступный зрительский фильм (он не такой), а потому что это может резонировать с нашими собственными творческими практиками.

Меня вдохновляет другой фильм Портерфилда «Take What You Can Carry», который чуть более изящно и плавно совершает тот же прием: около мамблкор, фильм состоит преимущественно из разговоров, но они скорее являются отвлечением, аккомпанементом, специальным препятствием. «Take What You Can Carry» не лишен сюжетной истории, она едва пульсирует; ее можно восстановить, если захотеть, но она вторична. Основная роль отведена интонациям движений актеров в кадре, постоянно сменяющимся промежуточным пространствам, а также предметам, объектам, составляющим мир фильма. Они практически как самостоятельные персонажи позволяют нам не считать смысл аналитически, но испытать и созерцать. Вещи в чемодане, кофейник, фотографии семьи, рисунки девочки, зубная щетка – первичны, сама героиня является событием, которое случается с ними, а фильм – это ее воспоминания ощущений от встречи с предметами, обстоятельствами.

Вроцлав (Бреславль), середина Декабря 1917.

[...] Ах, Сонечка, я здесь пережила острое страдание. Во двор, где я гуляю, часто приезжают военные обозы, наполненные мешками или старыми солдатскими мундирами и рубахами, часто с кровавыми пятнами. они здесь разгружаются, распределяются по камерам, чинятся, затем вновь нагружаются и сдаются солдатам. Недавно приехала такая телега, запряженная не лошадьми, а буйволами. Я впервые видела этих животных вблизи, они сильнее и шире сложены, чем волы, с плоскими головами и плоскозагнутыми рогами, черепа напоминают наших коз, совсем черные с большими кроткими глазами. Они происходят из Румынии, это военные трофеи... Солдаты, которые правили телегой рассказывали, что было очень трудно поймать этих диких животных и еще труднее приучить их, привыкших к свободе, к перевозке тяжестей. Их страшно бьют, так что к ним вполне применима поговорка: горе побежденным... Говорят, в одном Бреславле около сотни этих животных, к тому же они, привыкшие к обильным румынским пастбищам, получают жалкий корм в весьма ограниченном количестве. Они беспощадно использовываются для перевозки всевозможных тяжестей и при этом скоро погибают. И вот несколько дней тому назад, во двор въехала такая телега, нагруженная мешками; груз был так высоко наложен, что буйволы никак не могли перетащить его через порог при въезде в ворота. Сопровождающий солдат, очень грубый парень, начал так бить их толстым концом рукоятки кнута, что возмущенная надзирательница спросила его, неужели он не чувствует никакой жалости к животным. "К нам людям тоже никто не чувствует жалости", ответил он со злобной улыбкой и стал бить еще сильнее. Животные в конце концов перевалили через ворота, но у одного шла кровь...

Сонечка, буйволиная кожа вошла в поговорку за свою толщину и крепость и она была разорвана. Животные при разгрузке стояли совершенно тихо, измученные и дно из них, то у которого шла кровь, стояло с таким выражением черного лица и кротких черных глаз, как у заплаканного ребенка. Это было прямо выражение ребенка, который был жестоко наказан и не знает за что, почему, не знает, как уйти от муки и грубого насилия... Я стояла перед ним и животное смотрело на меня, у меня текли слезы, – это были его слезы, нельзя с большим страданием переживать горе любимейшего брата, чем я в своем бессилии переживала эту немую боль. Как далеки, как безвозвратно потеряны свободные, сочные, зеленые пастбища Румынии! Как по другому там светило солнце, дул ветер, как по иному звучали красивые песни птиц или мелодические призывы пастухов! А здесь этот черный, страшный город, душное стойло, вызывающее отвращение, перепрелое сено, смешанное с гнилой соломой, чужие страшные люди и – удары, кровь, которая течет из открытой раны... О, мой бедный буйвол, мой бедный любимый брат, мы оба стоим здесь такие бессильные и покорные и объединены страданием, бессильем, тоской. – Тем временем арестанты деловито копошились вокруг телеги, сгружали тяжелые мешки и таскали их в дом. А солдат засунул обе руки в карманы, прогуливался большими шагами по двору, улыбался и тихонько насвистывал частушку. И вся великолепная война прошла передо мной... пишите скорей, обнимаю Вас, Сонечка.

Baшa Роза.

Сонюша, — милая, будьте несмотря ни на что спокойны и веселы. Такова жизнь и так нужно ее принимать, смело, не унывая и с улыбкой – несмотря ни на что.

Роза Люксембург, «Письма из тюрьмы»

Культура не отличается отсутствием таких дилемм. Споры вокруг сериала в большинстве своем ведутся по двум аспектам: приводит ли сериал к обеливанию и популяризации насилия и насколько нормально восхищаться сериалом, профинансированным пророссийским фондом, который также спонсирует провоенные патриотические проекты. Если вникнуть в аргументы, то окажется, что на самом деле оба спора ведутся за совершенно другое – можно ли наконец нормализовать те проблемные стороны жизни, которые «болят»: насилие и вмешательство государства. Как мне написал журналист «Бумаги»: «Потому что реализовывать амбиции внутри России сейчас — это нормально, а для реализации амбиций нужны деньги, которые выдают так или иначе связанные с государством организации. Кто-то может соглашаться на сотрудничество с ИРИ [сериал снят на деньги ИРИ], кто-то нет. Смотреть нужно на конечный результат. На мой взгляд, сделать главный медийный сериал года на деньги ИРИ лучше, чем не сделать ничего, или сделать что-то, о чем никто не будет знать». Позиция «не смотреть на искусство критически, разделять условия создания и само произведение» существует давно, уважается, практикуется и воспроизводится не только в массовом сознании, но и в культурных институциях. Как и давление такой простой либеральной прокапиталистической логики, где это всего лишь амбиции и как будто совершенно не важно, чьи они, в какие отношения они встроены и к чему приводят.

Но мне кажется, что произошла смена модуса, который существовал до войны. Раньше в нем была представлена составляющая, не просто критикующая, но и предлагающая другой вариант фильмов, литературы, театра. В невозможности предлагать на равных, в диком дисбалансе в пользу простых ангажированных ответов на сложные вопросы, общественность постепенно отзывает право критиковать, требуя нормализации того, что есть. Поэтому меня пугает даже не сам сериал, а то, насколько сильно желание согласиться вокруг чего угодно в ситуации постоянного смещения "красных линий". Есть большая разница между принятием ситуации и нормализацией. В данном случае нормализация происходит без принятия, а необходимо принятие без нормализации.

Моя "Римская империя" в последнее время – это то, что стало с квир-, фем- и в целом чувствительным к угнетению стендапом, в контексте юмора в России. Такой стендап изначально был маргинализован, но постепенно, с чередой законов об экстремизме, вытеснен в невидимую группу. Сегодня практически невозможно увидеть фемстендап, но с легкостью можно посмотреть "женский". На культурных работни:ц помимо потенциальных репрессий легла ответственность за видимость и представленность угнетаемых групп, в том числе участие в теперь еще более рискованных благотворительных фестивалях. В это же время безудержный патриархальный бьет рекорды просмотров и размеров чеков от патриотических холдингов и лояльных стримингов. Разумеется, если темы угнетаемых групп и представлены, то только в контексте нормализации такого угнетения. Показательно, что в условиях, когда "у всех жизнь сейчас тяжелая", жизнь существенно тяжелее и опаснее у одних, тогда как другие строят успешные карьеры, "реализовывают амбиции".

Мне кажется, популярность нашумевшего сериала о казанских бандах говорит об остром желании согласиться, коллективно договориться о чем-то на нейтральной территории культуры, которая тем не менее нейтральной не является. Есть запрос на сам ритуал обсуждения и утверждения (какого-либо) произведения искусства как нужного и правильного «здесь и сейчас», канонизацию и сакрализацию, создание общего знаменателя для социума в текущей точке. Что не исключает споров, но они безопасны, в отличие от других конфликтов последних лет. Консенсус достигается относительно легко, споры не приводят к поляризации, разделению, так как и не так много стоит на кону.

Разумеется, резонансные произведения выполняли такую функцию всегда, но именно сейчас запрос на нейтральный общий знаменатель крайне велик в ситуации ангажированности и патернализации государством. То, что государство предлагает, не так сильно близко обществу, но другое с трудом выходит на свет. Не так важно, какой именно проект окажется в данной роли, хотя для успеха поможет способность к тиражированию, к привлечению наиболее широких масс, но также важно не потерять группы с символическим капиталом. Важны внятность, конвенциональность и современность формы высказывания. Романтизация, то есть идеализация и заигрывание с ней – это то, что помогает распространению в эпоху аффектов, потому что аффект сегодня не просто наделен объективностью, но и воспринимается настолько же реальным, как и вещи материального мира. Это накладывает отпечаток на любую критическую оценку, попытку оценить, заигрывает ли сериал с насилием, романтизирует ли бандитов или нет – чувства героев по умолчанию реальны и объективны, «у каждого своя правда» давно стало мотто эпохи «неонеоромантизма».

Желание согласиться само по себе конструктивно, и запрос на акт единения возрастает в ситуации постоянных разногласий о том, кто прав и виноват, антагонизма контроля государства и интересов граждан. Свободное падение в насилие приводит к тому, что попытка выживания коллектива – сплочение на желательно нейтральной территории – происходит в конечном итоге там, где придется, в тех условиях и при тех ограниченных ресурсах, которые есть. Работа пропаганды, репрессии и реформы формируют состояние абсолютной растерянности, нарастающих противоречий внутри общественной жизни, где даже сами варианты выбора не удается адекватно артикулировать, и они становятся ложными дилеммами, где вводных для ухода в сторону ненасильственных, справедливых, этичных решений просто не хватает: как оставаться аполитичным и при этом не стать жертвой государства, должна ли оппозиция сплотиться вокруг популистской умеренно-правой политики или оставаться разрозненной и т.д.

Любые теории образуют пределы того, что можно выразить. Они ограничивают нас в том, что можно сказать, но и о чем позволено говорить. Бывает, что какие-то вещи просто не получается выразить теми средствами, которые есть. И это не праздный вопрос: когда мы чувствуем намерение, мы пытаемся найти правильное и адекватное действие, для этой саморефлексии нам нужен язык и выразительность, для узнавания и признания другими. Поэтому признание/узнавание имеет большое значение для Гегеля, Батлер и других, но также и для государств – именно признание идентичностей оказывается под угрозой раньше всего остального. Запреты, направленные на уничтожение практик узнавания друг друга и пространств для этого. Если пространств для выражения себя нет, то горькая правда в том, что не так много можно сделать. Прежде всего требуется именно создание таких пространств.

Каждая схема мышления имеет свои ограничения и ограничивает то, о чем мы можем говорить. И поэтому мы постоянно оказываемся в ситуации, когда происходит нечто невыразимое, о чем мы чувствуем побуждение говорить, но разговор не оправдывает ожиданий, упускает важное. И в текущем моменте уже совершенно понятно, что невыразимое происходит в огромных масштабах, но и такое, что оно даже не признается, то есть является полностью вытесненным и невидимым. Многие вещи не признаются как новости, хотя мы, кажется, уже не читаем новости в эти дни. Но в новостях больше, чем еще совсем недавно не пишут о непризнанных вещах. Знаете ли вы, что происходит сейчас в Конго? Или в Ливане? Или в Венесуэле? или в Мексике? Также ясно: либеральные теории, такие как аргументы Пинкера о том, что мы живем в "улучшенном" мире, мире без войн и т.д., глубоко иллюзорны и служат самопомощью только для тех, кто хотел бы оставаться в этой иллюзии, если такая привилегия есть. В конце концов, это вопрос неравенства. Но это не значит, что сложности не разрешимы или что мы должны отказывать попыткам что-то изменить. Странная вещь, которая сквозит через последние споры всех со всеми – это требование "чистоты". Чистоты позиции, чистоты предложенного решения, чистоты народа. Не находя эту чистоту, наступает растерянность, не позволяющая сделать ничего. Чистым остается только насилие государств.

Каждая идея, даже такая, как «быть на стороне всех угнетенных», не является легкой, не существует вне противоречий и сложностей.

Прочитал историю о том, как Вальтер Беньямин изучал иврит и думал о том, чтобы уехать в Палестину. В конце концов, они с Шолемом были большими друзьями. Шолем старался рассорить Беньямина не только с Брехтом, но и с идеями марксизма, коммунизма, антисионизма, в чем не преуспел. Беньямин передумал ехать, вероятно, после спора с Асей Лацис, в которую был влюблен.
Из воспоминаний Лацис:
«Однажды у него был учебник иврита, и он сказал, что изучает иврит. Возможно, он уедет в Палестину. Его друг Шолем обещал ему там безопасное существование. Я лишилась речи, а потом у нас разгорелся жестокий спор: путь нормального прогрессивного человека ведет в Москву, а не в Палестину. Могу с уверенностью сказать, что именно благодаря мне Вальтер Беньямин не уехал в Палестину».

Иерусалим

«Станем одной раной, если нам суждено кровоточить.
Будем сражаться плечом к плечу, даже если враг -
мы сами: я - твой, ты - мой».

Томми Олафсон, Швеция

Меня не интересует,
кто страдает сильнее всего.
Меня интересует,
как люди преодолевают страдание.

Когда-то, когда мой отец был ребенком,
ему в голову попал камень.
Волосы никогда больше не росли в месте удара.
Наши пальцы находят уязвимую точку,
вот загадка: мальчик, который упал,
поднимается. Корзина груш
у дверей дома матери встречает его.
Груши не плачут.
Потом его друг, бросивший камень,
сказал, что целился в птицу.
И мой отец начал отращивать крылья.

У каждого есть уязвимая точка:
что-то жизнь забывает нам дать.
Человек строит дом и говорит:
«Теперь я - местный житель».
Женщина разговаривает с деревом
вместо сына. Вырастают плоды оливы.
Ребенок пишет в стихотворении:
«Я не люблю войны -
они заканчиваются памятниками».
Рисует птицу с крыльями,
достаточно широкими для того, чтобы накрыть две крыши.

Почему мы столь монументально неповоротливы?
Солдаты охотятся за фармацевтическими препаратами:
большие винтовки, маленькие пилюли.
Если наклоняешь голову хотя бы слегка,
это смешно.

В мозгу есть участок,
где не растет ненависть.
Я касаюсь его загадок: ветер и семена.
Что-то толкает нас во сне.
Поздно, но всё почти ничего не значит.

Наоми Шихаб Най, перевод Ольги Брагиной

Антрополог Талал Асад написал книгу (2007) о взрывах, совершаемых террористами-смертниками, и первый вопрос, который он задает, звучит так: "Почему мы чувствуем ужас и моральное отвращение перед такими атаками, но мы не всегда чувствуем то же самое перед насилием, совершаемым государством?"

Он задает его не для того, чтобы сказать, что эти формы насилия идентичны, или чтобы сказать, что нам следует чувствовать одинаковое моральное возмущение по отношению к обоим. Но его интересует, и я иду за ним, то, что наши моральные реакции – реакции, которые сначала проявляются как эмоции, – подразумеваются определенными видами интерпретационных схем. Его тезис заключается в том, что мы чувствуем больший ужас и большее моральное отвращение перед потерей жизни в одних условиях, но не в других. Например, если кто-то умирает или убивает во время войны, и война официально поддерживается государством, и мы признаем государство легитимным, то мы считаем смерть печальной, грустной и скоропостижной, но не радикально несправедливой. И все же, если насилие совершается террористами, априори считающимися нелегитимными, то наши эмоции неизменно меняются, во всяком случае так предполагает Асад.

Хотя Асад призывает нас задуматься о взрывах смертников – чем я сейчас не буду заниматься, – также ясно, что он говорит что-то важное о политиках моральной чуткости; то, что мы чувствуем, частично зависит от того, как мы интерпретируем мир вокруг нас; то, как мы интерпретируем то, что чувствуем, на самом деле может и в действительности изменяет само чувство. Если мы оттолкнемся от того, что эмоции структурированы интерпретационными фреймворками, которые мы не понимаем полностью, это может помочь нам разобраться, почему мы можем чувствовать ужас перед некоторыми потерями, но равнодушие или даже праведность перед другими. В современных условиях войны и нарастающего национализма мы представляем себе, что наше существование связано с другими людьми, с которыми мы можем найти национальную схожесть, которые узнаваемы для нас и соответствуют определенным культурно-специфическим представлениям о том, какие люди является культурно признаваемыми. Эта интерпретационная схема функционирует, различая население, от которого зависит моя жизнь и существование, от населения, которое представляет прямую угрозу моей жизни и существованию. Когда люди кажутся прямой угрозой моей жизни, они не выглядят как "жизни", но как угроза жизни (живые фигуры, которые фигурируют как угроза для "жизни"). Подумайте о том, как это усугубляется в условиях, когда ислам видится как варварский или до-модернистский, как еще не соответствующий тем нормам, которые делают человека узнаваемым. Те, кого мы убиваем, не совсем человеческие, и не совсем живые, что означает, что мы не чувствуем тот же ужас и возмущение из-за утраты их жизней, что и из-за утраты жизней тех, кто близок по национальной или религиозной принадлежности к нам.

отрывок из "Frames of War" Judith Butler

Но, конечно, особое место в понимании Ильина занимает насилие, совершающееся ради России — оно священно и является безусловной добродетелью. И на индивидуальном уровне, философ считал, что людей надо "склонять к добру" силой, и вовсе не считая это насилием. Философ исключал любую социальную мобильность и был сторонником искоренения среднего класса, предлагая поместить его "на дно" общества. "Идею социальной справедливости мы как христиане ценим очень высоко. Но утверждаем, что она требует не равенства, а предметного индивидуализированного неравенства неравных людей. Чем больше в общественной жизни социальной справедливости и чем глубже в душах людей уверенность, что все или по крайне мере все властвующие искренно хотят и ищут ее, тем совершеннее строй, тем прочнее государство. Но если оказывается, что бытие народа и отечества требует или потребует известной меры несправедливости, то эта несправедливость должна быть принята, понесена и покрыта духом жертвенности".

Идеи Ильина способствуют для установления олигархии, контролирующей экономику, при условии, что она находится "под железным кулаком" спасителя России. Ильин писал о несамостоятельности, второстепенности других народов в составе тела русской нации, был за централизацию власти, где наместничество лишь продолжает волю правителя.

Писал философ и о войне, о её духовном смысле («духовное испытание и духовный суд»), очень в духе "экзистенциальной борьбы", как я обнаружил в случайном размышлении вероятно, поклонницы Ильина, выход из дилеммы на политическом уровне – это... "война гибридная, в режиме спецоперации, прокси-война, партизанщина", что действительно звучит в одной плоскости мыслей теоретика.

Я бы не пошёл так далеко, чтобы пытаться объяснить популярностью Ильина всё, но его наследие продолжает играть важную роль для формирования сознания чиновников и силовиков, а также становится частью взглядов, распространяемых церковью. Предлагая реинтерпретацию христианства через фашизм, Ильин зачаровывает своим сном невинности и чистоты русской нации, непогрешимости и абсолютной добродетели, противостоянием Злу силой, даруя искупление через установление жёсткой иерархии и тоталитарного режима, но на благо нации, конечно же. Ужасы девяностых подтолкнули к распространению и принятию таких идей, и ужасно, что даже сегодня они мало критически осмысляются, а их влияние в социальных процессах преуменьшается.

Показательно, как в российском пространстве часто отрицается наличие какой бы то ни было идеологии, направляющей процессы в милитаристское и тоталитарное русло. В разговорах всплывает скептицизм и цинизм, мол, "все просто вертятся как могут" или даже пытаются нажиться на войне, но по-настоящему почти никто в войну и правительство не верит, принимают как данное, пытаясь сохранить зону комфорта. Но что именно мы вкладываем в представление о "вере в войну" и почему обязательно идеология должна быть принята всеми для своей эффективности?

Например, в схожем ключе популярная блогерка Тамара Эйдельман обесценивает и отрицает влияние философа Ивана Ильина на Путина, приписывая все его спичрайтерам. Как будто это что-то меняет. Путин цитировал философа Ивана Ильина не только во время речи по случаю присоединения оккупированных территорий, но и гораздо раньше, с 2005 года, отмечая его как одного из важнейших мыслителей. Президент способствовал получению архива работ философа из Швейцарии, а также перезахоронению тела в России и присутствовал на церемонии лично. Вспоминают Ильина и чиновники, включая Суркова, олигархи, церковь и патриарх, культурные деятели, например, о нем постоянно говорит Михалков. Тексты неожиданно, но настойчиво всплывают в учебниках по обществознанию, о наследии теоретика лестно отзывался ректор МГУ Садовничий, а диссертацию по работам Ильина защитила уполномоченная по правам человека Москалькова.

В 2017 году вышел срежиссированный Александром Коттом сериал "Троцкий", где главную роль сыграл Константин Хабенский, а международным дистрибьютором вскоре стал Netflix. Посыл сериала является антисемитским, свободно фантазируя на тему революции, сюжет ровно выстраивается вокруг взглядов Ильина. Ильин тоже фигурирует в сериале как абсолютно положительный, совершенный герой.

Далеко не все знают, что же такого писал Иван Ильин. Он известен как философ "христианского фашизма", и это не преувеличение. Ильин буквально восхвалял фашизм, был в восторге от вторжения нацистов в СССР, надеясь, что это положит конец коммунизму. До этого хвалебно отзывался о Муссолини и сокрушался, что фашизм изобрели не русские («почему итальянцы преуспели там, где мы потерпели неудачу?»). С победой СССР он развернул свою позицию, называя победу не коммунистической, но русской, доказывающей, что Россия по-прежнему невинна и морально превосходит другие нации. Ильин был практически неизвестен до начала девяностых, но его работы получили ренессанс стараниями небольшой группы людей (разговор одного из основных исследователей с автором фильмов об Ильине, в прошлом генеральным директором православного телеканала Спас).

Меня поразили некоторые синхронности между отдельными идеями Ильина и реальностью. Например, Ильин считал, что в желаемом русском обществе выборы должны быть публичными и открытыми, с подписанными бюллетенями. Партиям быть не желательно, а если они и будут, то кандидат от партии никогда не может выиграть, потому что партия слишком коллективна и скорее мешает национальной идентичности. Но партии не могут быть созданы по профессиональному или классовому признаку, т.к. это тоже отвлекает от национального самосознания. Подсчет голосов на самом деле не имеет большого значения, ведь надзирающие должны удостовериться, что победа достанется тому, кто ставит Россию выше всего, чья кандидатура действительно в интересах России. Таким образом, выборы бы стали не чем иным, как сложной церемонией, ритуалом, где граждане открыто голосуют, чтобы поддержать вождя России, выразить ему свою безусловную поддержку, а сам процесс — это своего рода насмешка над выборами в демократических странах. Также Ильин пишет, что вскоре голосовать должны будут не все, а только часть людей, которым делегируют полномочия.

Но на этом история не заканчивается. В суде Эйхман заявил, что действовал из повиновения и субординации, и эту идею подсудимый взял у Канта. У Арендт вероятно отвисла челюсть. Эйхман утверждал, что всю свою жизнь провел по предписаниям Канта, включая ту часть, когда он подчинялся нацистским властям, оправдывая это интерпретацией кантианского долга. В своей книге Арендт ответила на это утверждение: “заявление было возмутительным и, по сути, маловразумительным, поскольку моральная философия Канта тесно связана с человеческой способностью к суждению, которая исключает слепое повиновение.”
Эйхман ссылался на категорический императив: “Под этими словами о Канте я имел в виду, что моральные нормы моей воли всегда должны совпадать с моральными нормами общих законов”, на что Арендт отмечала несостоятельность контекста – “что не относится, например, к ворам и убийцам, потому что вор или убийца по определению не может желать жить в такой юридической системе, которая давала бы другим право обкрадывать или убивать его самого”.

“И далее [Эйхман] пустился в объяснения, что с того момента, как его обязали выполнять «окончательное решение», он перестал жить в соответствии с кантианскими принципами, что он сознавал это, но утешал себя мыслью о том, что он больше не был «хозяином своих собственных поступков», что не в его воле было «что-либо изменить”

С приходом нацистской власти Эйхман изменил внутреннюю установку и формулировку: “Поступай так, чтобы нормы твоих поступков были такими же, как у тех, кто пишет законы, или у самих законов твоей страны». В книге Арендт цитирует формулировку «категорического императива Третьего рейха», сделанную Гансом Франком, подсудимый вполне мог ее знать: «Поступай так, чтобы фюрер, узнав о твоих поступках, мог тебя за них похвалить». Там же она формулирует возражение: “Канту и в голову такое прийти не могло: напротив, для него каждый человек, начиная действовать, становился законодателем – используя свой «практический разум», человек находил моральные нормы, которые могли и должны быть нормами закона.” Этот эпизод оказал на нее сильнейшее воздействие, через семь лет она начала цикл лекций о Канте, но и в целом, период 1963-1975, связанный с работами об ответственности и суждении, во многом продолжает внутренний спор с Эйхманом.

Иногда ловлю себя, что теряю ощущение своей позиции, как будто контур размывается и распадается. Иногда кажется, что я сопротивляюсь спокойной, комфортной жизни при данных исторических обстоятельствах. И все же не ей самой, стоит вспомнить другую катастрофу, не такую далекую, но ставшую метафорой, а может уже и мифом.

Речь пойдет о процессе над Адольфом Эйхманом — судебном разбирательстве, связанном с преступлениями нацизма во время Второй мировой войны. Эйхман был высокопоставленным офицером СС, играл ключевую роль в организации "конечного решения еврейского вопроса", или Холокоста. После войны Эйхман сбежал из Германии, однако в 1960 году агенты Моссада выследили его в Аргентине, похитили и доставили в Израиль для суда.

Хотя Ханна Арендт была согласна со смертельным приговором Эйхману, она критиковала основания, как и сам процесс суда, считая его спектаклем. Суд должен был сосредоточиться на действиях Эйхмана, включая приказы и меры политики геноцида. Арендт была не согласна, что история антисемитизма или даже особенности антисемитизма в Германии могут или должны быть основаниями для приговора. Также, она выступала против попыток изобразить Эйхмана в роли символического "козла отпущения" или использовать процесс для укрепления юридического авторитета Израиля. Ей казалось, что суд не смог понять суть дела и поступков Эйхмана, подсудимый либо отвечал за каждого нациста, либо подавался как патология. Обвинителя не волновало, что эти две интерпретации противоречат друг другу. Арендт замечала, что прецедент процесса сделал необходимой критику идеи коллективной вины, а также и более широкую рефлексию моральной ответственности при диктатуре.

Она осуждала Эйхмана за его провал в критическом осмыслении позитивного права; провал в том, чтобы соблюдать дистанцию с законами и приказами, распространявшимися на Эйхмана. Она обвиняла его в покорности и отсутствии критической дистанции, в его провале мыслить.

И отчасти это дает нечто иное, контекст в том числе для "спокойной, комфортной жизни", содержит потенциал для этического измерения , задавая неудобные вопросы. Но может и показаться неожиданным. Можно ли формулировать вину из-за отсутствия критического мышления? Для Арендт, похоже, что это было единственным возможным плацдармом, базисом, от которого можно оттолкнуться для построения нормативной позиции, антидота фашизму.

В этом есть нечто разочаровывающее. Отсутствие критического мышления является необходимым условием для распространения фашизма, но является ли оно достаточным или, что важнее, приводит ли оно к виновности? Виновность здесь претендует, в т. ч., на роль "красной линии", которую необходимо провести перед запретным. Насколько именно вина, а также вина из-за отсутствия критического мышления, хорошо справляется с этой ролью?
Является ли критическое мышление единственным и эффективным инструментом для дистанции с фашистскими законом?

Арендт обвиняла Эйхмана в неспособности понять, что мышление подразумевает субъект в своей социальности и плюральности, которая не может быть разделена или разрушена через политики геноцида. По ее мнению, никакое мыслящее существо не может "помыслить" геноцид. Да, существа могут иметь такие мысли, формулировать или выполнять такие предписания, как, очевидно и делал Эйхман, но это не может считаться "мышлением", по крайней мере не для Арендт.

|||хліб|||для|||ворога|||

—–
ви ще не вмерли? — запитують дрозди — 
чули сирену сьогодні 
здалося що голосить про вас

—–
ще не вмерли
у людей жнива — нема коли помирати

---
наша чорна земля навіть ворога годує своєю чорною цицькою
як сліпі цуценята притулили морди в пошуках молока

а де ж їхня матір? де матір цих щенят?

здохла 
он вона розкладається на пів континенту
 
смокчуть чорне молоко з чорної цицьки нашої землі

---
замість колосків пшениці ростуть колоски вогню
ні це не бур’ян
це росте хліб для ворога

\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||||||||

в кожну ворожу горлянку — український хліб
гарячий-гарячий наче з пекла

їдять вороги аж за вухами лящить
їдять наче з голодного краю

обпікає вогонь їх ізсередини наче глечики
для чорного молока

---

і молоко скінчиться
і глечики переб’ємо

03.06.–02.08.2022
Автори: Дарина Гладун і Лесик Панасюк


|||хлеб|||для|||врага|||

—–
вы ещё не умерли? – спрашивают дрозды.
слышали сирену сегодня
показалось что рыдает о вас

—–
ещё не умерли
у людей жатва — некогда умирать

---
наша чёрная земля даже врага кормит своей чёрной сиськой
как слепые щенки прислонили они морды в поисках молока

а где же их мать? где мать этих щенков?

сдохла
вон она разлагается на полконтинента

сосут черное молоко из черной сиськи нашей земли

---
вместо колосьев пшеницы растут колосья огня
нет это не бурьян
это растёт хлеб для врага

\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||||||||

в каждую вражескую глотку — украинский хлеб
горячий-горячий как из ада

едят враги аж за ушами трещит
едят как из голодного края

обжигает огонь их изнутри как кувшины
для черного молока

---
и молоко закончится
и кувшины перебьём

Пер. С. Бельский

с апреля собирала; чтобы смотреть на/сквозь деревья и слушать

https://open.spotify.com/playlist/0eFYAxx4z2fdCs7jjH4vI4?si=TCGw918eTIihSG-ioSL_aQ