Антрополог Талал Асад написал книгу (2007) о взрывах, совершаемых террористами-смертниками, и первый вопрос, который он задает, звучит так: "Почему мы чувствуем ужас и моральное отвращение перед такими атаками, но мы не всегда чувствуем то же самое перед насилием, совершаемым государством?"

Он задает его не для того, чтобы сказать, что эти формы насилия идентичны, или чтобы сказать, что нам следует чувствовать одинаковое моральное возмущение по отношению к обоим. Но его интересует, и я иду за ним, то, что наши моральные реакции – реакции, которые сначала проявляются как эмоции, – подразумеваются определенными видами интерпретационных схем. Его тезис заключается в том, что мы чувствуем больший ужас и большее моральное отвращение перед потерей жизни в одних условиях, но не в других. Например, если кто-то умирает или убивает во время войны, и война официально поддерживается государством, и мы признаем государство легитимным, то мы считаем смерть печальной, грустной и скоропостижной, но не радикально несправедливой. И все же, если насилие совершается террористами, априори считающимися нелегитимными, то наши эмоции неизменно меняются, во всяком случае так предполагает Асад.

Хотя Асад призывает нас задуматься о взрывах смертников – чем я сейчас не буду заниматься, – также ясно, что он говорит что-то важное о политиках моральной чуткости; то, что мы чувствуем, частично зависит от того, как мы интерпретируем мир вокруг нас; то, как мы интерпретируем то, что чувствуем, на самом деле может и в действительности изменяет само чувство. Если мы оттолкнемся от того, что эмоции структурированы интерпретационными фреймворками, которые мы не понимаем полностью, это может помочь нам разобраться, почему мы можем чувствовать ужас перед некоторыми потерями, но равнодушие или даже праведность перед другими. В современных условиях войны и нарастающего национализма мы представляем себе, что наше существование связано с другими людьми, с которыми мы можем найти национальную схожесть, которые узнаваемы для нас и соответствуют определенным культурно-специфическим представлениям о том, какие люди является культурно признаваемыми. Эта интерпретационная схема функционирует, различая население, от которого зависит моя жизнь и существование, от населения, которое представляет прямую угрозу моей жизни и существованию. Когда люди кажутся прямой угрозой моей жизни, они не выглядят как "жизни", но как угроза жизни (живые фигуры, которые фигурируют как угроза для "жизни"). Подумайте о том, как это усугубляется в условиях, когда ислам видится как варварский или до-модернистский, как еще не соответствующий тем нормам, которые делают человека узнаваемым. Те, кого мы убиваем, не совсем человеческие, и не совсем живые, что означает, что мы не чувствуем тот же ужас и возмущение из-за утраты их жизней, что и из-за утраты жизней тех, кто близок по национальной или религиозной принадлежности к нам.

отрывок из "Frames of War" Judith Butler