Продолжая заметки о надежде, вспомнил о
прекрасном тексте Асада Хайдера о фразе Антонио Грамши — «пессимизм интеллекта — оптимизм воли», тем более что есть повод: она напрямую связана с переводом часов на летнее время. Крайне рекомендую оригинал — он продуктивно совпадает с атмосферой момента; далее я приведу краткий пересказ.
«Пессимизм интеллекта — оптимизм воли», одна из многих формул Грамши, ставших афоризмами, как и «старое умирает, а новое не успевает родиться». Со временем выражение настолько закрепилось как политическое клише, что смысл редуцировался до одного: нужно ясно понимать, насколько все плохо, не теряя надежды, сознательно желая изменить мир. Поэтому совсем не странно встретить эту фразу в случайных местах — ею пытаются оправдать градуалистские реформы или создание «контргегемонии» внутри академии, превращая Грамши в культурного критика. Звуча абстрактно, она кажется применима к любой ситуации. Выражение стало популярно благодаря публикации «Тюремных тетрадей», но впервые фраза прозвучала в «Обращении к анархистам», написанном в 1920 году (справедливости ради стоит сказать, что Грамши позаимствовал ее у Ромена Роллана).
В 1919-1920 годах Италия столкнулась с чрезвычайным кризисом после окончания Первой мировой войны. Демобилизованные солдаты не могли найти работу, цены резко выросли, включая, что особенно важно, цены на продовольствие и жилье. Нищета быстро привела к радикализации. Рабочие справедливо считали, что война обогатила элиты, оставив их самих ни с чем. Помимо протестов, набирали популярность профсоюзы и фабричные советы.
В этой непростой ситуации 29 марта 1920 года на заводе «Фиат» в Турине администрации пришло в голову перевести фабричные часы на летнее время, не спросив недавно созданный фабричный совет. Перевод часов должен был увеличить продолжительность рабочего дня. Трудящиеся возмутились, и произошла спонтанная цепочка остановок отдельных цехов. Но в процессе дальнейших напряженных переговоров с руководством стало ясно, что на кону стоит существование самих фабричных советов. Администрация не признавала их легитимность и, помимо дисциплинарных мер, применила локаут —закрытие фабрики, при котором производство останавливается, а работники не получают зарплату. Это привело к противоположному результату — Турин охватила всеобщая забастовка. Грамши назовет это «великим событием — не только в истории итальянского рабочего класса, но и в истории европейского и мирового пролетариата», потому что «впервые можно было увидеть, как пролетариат вступает в борьбу за контроль над производством, не будучи вынужден к этой борьбе безработицей и голодом», а из чувства солидарности с затронутыми работниками фабрики. 1919-1920 годы, Biennio Rosso — «два красных года», — были отмечены не только забастовками, но и захватами фабрик рабочими советами, экспериментировавшими с формами самоуправления.
Интересно, как из нашего момента выглядит 1920 год. С одной стороны, что-то подобное сложно себе представить: ситуация всеобщей забастовки выглядит недостижимым идеалом «открытой истории», когда фатальность отступает и иное будущее кажется возможным. Сегодня мир продолжает двигаться по нисходящей спирали в руины, множа катастрофы одну за другой. Рассуждая о левой политике, часто замечают, что класса пролетариата больше нет, поэтому теряется общий импульс к освобождению и солидарности. Но с позиции 1920 года это звучит безумно, как полная бессмыслица.
В самый разгар событий Грамши пишет статью в L’Ordine Nuovo, в которой дерзко спорит с анархистами. Дело в том, что основную роль в успехе протестов и организации фабричных советов сыграли именно анархисты, и они критиковали марксизм за его «пессимизм». «Пессимизм Маркса» утверждал, что изменения возможны только через авторитарную диктатуру пролетариата, то есть через установление государства рабочих. В противовес этому анархисты считали, что открытие будущего, произошедшая забастовка уже является достаточно хорошей ситуацией и пролетариат теперь может свободно выразить свою политическую волю.
